– Хуан, сделай что-нибудь, – взмолилась Батутовна.

– Могу заманить его в глушь и пристрелить из двустволки, – предложил испанец.

Пока они переговаривались, агроном добрел-таки до взволнованной троицы и протянул руку.

– Данила Константинович. Соловьев.

– Добро пожаловать! Всегда рады. – Анатоль пожал его старческую сухую ладонь.

– А это ты, что ль, Палаша? – обратился он к Батутовне.

– Я… Не узнал?

– Да почему ж. Узнал. Ты тут одна женского пола.

– Вот те комплимент, – всплеснула руками Пелагея Потаповна. – Ты, что ли, красавцем стал?

– Ну раз мы оба постарели, значит, и дуться неча. Пойдемте к столу, – по-хозяйски распорядился гость.

Они вошли во двор, пропустив агронома вперед. Он поставил коричневый облезлый чемодан на крыльце, снял панамку и обошел коридор, кухню и комнаты по часовой стрелке.

Рафаиловцы переглянулись. Данила Константинович сделал то же самое еще раз. Батутовна, спрятавшись за Андрюшу, незаметно покрутила пальцем у виска. Соловьев совершил третий круг.

– Данила, ты потерял чего? – спросила хозяйка.

– Я вошел в ваш дом, как в дацан. И свершил гороо – круг почитания и очищения.

– Он о чем? – Батутовна совсем была сбита с толку.

– Я показал, что уважаю вас и ваше жилище. Как настоящий буддист в почтенном храме. Ты видела, какой у нас дацан в Курумкане?

– Боже сохрани! – вскинулась Пелагея. – Я как была атеисткой, так и осталась. И ты тут ерундой не страдай. А хочешь помолиться – в соседнем селе церковь. Если допехаешь, не рассыпешься по пути.

– При входе в дацан – пожертвуй деньги или продукты, – неожиданно заявил Хуан. – Я изучал буддизм в Индии, ездил по храмам, просветлялся. Так что давай, дед, доставай подношения.

– Какие подношения? – оторопел агроном. – Ничего нет. Я с голодной земли приехал к вам – на откорм.

– В кои века Забайкалье было голодным краем? – возмутился Андрюша. – И как же ваша агроферма, где вы – директор?

– Так сгорела она в две тыщи девятнадцатом году, пожар-то слышали какой был? Все хозяйства сгорели. Так что я теперь директор без портфеля…

– Друзья, какая-то нерадостная атмосфера воцарилась, – засуетился Анатоль. – Ну хочет Данила ходить кругами, пусть ходит. Не нужно никаких подношений, мы и сами богаты. Мойте руки и садитесь уже завтракать.

За столом все немного подобрели. Батутовна намедни напекла пирогов, нашпиговала курицу рисом и грибами, наварила борща со свежей крапивой. Генерал достал водочки, компания выпила.

– Как же ты колечко-то сохранил? Да и как нашел его тогда на путях? – Батутовна решила повернуть разговор в романтическое русло.

– Нашел, лежало прямо под рельсом. Я долго искал, отчаялся. Хорошо, что поезда редко в тех краях ходят. Совсем был убит горем, даже не услышал бы, как приближается локомотив.

Пелагея разомлела, разрумянилась.

– Так любил меня?

– Любил.

– А где же вы при жене хранили колечко? – спросил Хуан.

– Да нигде. Жена и носила. Пока не померла. Чо ж, на всех колечек не хватит, – агроном опрокинул рюмашку.

– Вот черт поганый! – взвизгнула Батутовна. – Я прямо поверила, что была для тебя единственной! А ты кольцо жене пристроил? А потом мне с ее мертвой руки прислал?

– А что здесь такого? – искренне удивился Данила Константинович. – Как это характеризует любовь к тебе?

– Обычное жлобство, – усмехнулся Хуан. – Половина русских мужиков такие. Прости меня, Толя. Ты – исключение.

– А кто это вообще такой? – Агроном упер руки в бока: – Ты откуда взялся, кудрявый? Цыган, что ли? Так вы вообще воруете! А я просто храню свое, не разбазариваю.

– Это испанец, ученый, светило! – вступилась за Хуана Батутовна. – Последнюю рубашку отдаст, между прочим.

– Кстати, мне нужна еще одна рубашка, – оживился Данила. – Солнце у вас тут адское, все руки себе сожгу.

– В своей походишь, не бомж, – отрезала Пелагея.

– Тебе же придется чаще стирать. – Агроном запихивал в беззубый рот кусок пирога с хрустящей корочкой.

– Ага, щаз, – Батутовна аж подпрыгнула от возмущения, – обстирывать тебя я не буду. Ты мне никто и звать тебя никак.

Вечером, застелив бывшему возлюбленному постель в маленькой мансарде, она спустилась на крыльцо, где курил зять.

– Анатоль, кажется, мы сделали большую глупость, – сказала теща без тени иронии. – Этого упыря нужно отправлять назад.

Генерал выпустил белую струйку дыма, которая нехотя растаяла в сером воздухе:

– Попробую с ним поговорить по-мужски.

Глава 21 Баттл не по плану

Глава 21

Баттл не по плану

Разговор «по-мужски» не привел ни к чему. Доводы Красавцева о том, что, мол, не сложилась встреча, не оправдались надежды, не случилось всплеска чувств, на Данилу Константиновича не подействовали. Как и обещания купить ему билет обратно в Курумкан за счет принимающей стороны.

Агроном вообще оказался интересным персонажем. Он не обижался, не расстраивался, не рефлексировал, «не парился», как говорил Андрюша. Но и переживания других людей его не волновали абсолютно. Данила жил своей жизнью, и если ему захотелось погостить у подруги молодости, ничто не могло этому помешать.

Забайкальский буддист вел себя свободно и раскованно, будто оплатил курортный отель. Он с удовольствием и много ел, был разговорчив, даже когда все раздраженно молчали, подолгу гулял в лесу, наблюдал за Анатолем, копающим огород, иногда помогал, но чаще давал советы.

Батутовна с ужасом подумала, что, оказывается, Бог не проклял ее, а наградил, дав в мужья бесноватого Оболенского. С агрономом, с его токсичным оптимизмом и игнорированием чужих проблем, безграничным жлобством и гребаным долголетием, она сошла бы в могилу гораздо раньше.

Пелагея искренне жалела безвременно почившую его жену и понимала детей с внуками, которые уехали от деда подальше в Центральную Россию, не навещали, не звонили, не писали.

Как-то за обедом Данила Константинович поведал, что перед смертью наказал свою супругу.

– В смысле, наказал? – изумился Красавцев.

– Лишил ее пенсии.

– Чьей?

– Своей и ее собственной.

– За что?

– За транжирство.

Все одновременно перестали жевать и уставились на агронома.

– С вами рядом, оказывается, можно транжирить? – съерничал Андрей.

– Я двадцать лет откладывал деньги на похороны. Прятал их в чемодане, который лежал на антресолях. Далеко так лежал, с табуретки рукой не дотянешься. И вдруг однажды вижу – пыль наверху как-то странно стерта. Я – в чемодан, а там лежат какие-то мелкие купюры, а полумиллиона нет. Оказывается, она их изъяла и купила себе шубу с сапогами. А мне сказала, что премию дали!

– Шубу за полмиллиона? Из шкуры дракона? – поперхнулся Андрюша.

– Ну, это в конце девяностых было, перед дефолтом. Деньги другие, молодой человек.

– Так и молодец, что потратила. Они бы в пыль превратились, – фыркнула Батутовна.

– А когда жена померла, хоронить-то мне ее не на что было! – возмутился Данила.

– Так она же после дефолта померла, все равно твои миллионы обесценились! – Пелагея дала себе слово не реагировать на болтовню агронома, но снова не сдержалась.

– Нет, она прямо перед кризисом умерла, я бы сумел на эти деньги ее достойно упокоить, – в голосе старика была досада.

– Вот бедняга, даже не успела шубу с сапогами поносить, – посочувствовал Хуан.

– Я их сразу спрятал, чо добро снашивать, – сказал Данила Константинович и тут же сменил тему: – Вот ты, Пелагея, зачем пироги с корочкой делаешь? Не по зубам мне они, жесткие очень.

– Ах ты, мразь! – Батутовна схватила старое вафельное полотенце и набросилась на деда: – Это ты ее в могилу загнал, не дал поносить меха, не дал в красивой обуви понежиться. Гнида ты позорная! Уезжай, ненавижу тебя!

Она лупила Данилу что есть мочи, и если бы в руках ее оказалась не тряпка, а какой-нибудь твердый предмет, забила бы мужика до смерти.

– Да остановите ее! – визжал агроном. Из однозубого рта во все стороны летели куски пирога.

Батутовну остановили. Анатоль вырвал из ее рук полотенце, намочил и положил на морщинистый лоб. Бабка рыдала. Испанец накапал в чашку валокордина и влил ей в рот. Андрюша взял за грудки Данилу Константиновича, вытащил в коридор и прижал к стене. Под их ногами путались повзрослевшие рыжие котята.

– Дед, вали отсюда! – процедил он сквозь зубы. – Ты че, не видишь, тебе здесь не рады. А бабуля моя ножом мужа своего убила. Если ненароком тебя прирежет, мы рыдать не будем, закопаем в лесу – никто и не хватится.

Агроном пнул тапком котенка, угомонился, стих, но не уехал. Поднялся к себе в мансарду и переждал катаклизм. На ужин не пришел, а утром за завтраком был свеж и улыбчив как ни в чем не бывало.

В минувшую ночь же Батутовна сама чуть не отправилась на тот свет. Давление зашкаливало, ноги и руки дергались в конвульсиях. Хуан вколол ей диазепам, генерал остался у постели и менял тряпку со льдом на голове. Спустя пару часов черешневые щеки Батутовны побледнели, она вцепилась в ладонь зятя и поднесла ее к губам.

– Прости меня, Анатоль… – прошептала теща. – Я так тебя люблю, так люблю…

У Красавцева от неожиданности подкатил ком к горлу.

– Да и я вас люблю, мама… – засмущался он.

– Я буйная, ты знаешь…

– Ну, не без этого…

– Все время хочу доказать, что ты мне – не командир…

– Да я и не командир вам, мама…

– Да ты настоящий командир, настоящий генерал, лучше тебя нет на этом свете… – Батутовна целовала руку зятя, по морщинам на шею стекали горячие капли.