Еле выдержав застолье, Олеська пожаловалась на слабость («ой! не беременна ли») и вернулась в комнату. Включила желтую настольную лампу в форме спутника Земли, достала из пучка волос шпильку и попыталась с ее помощью «размотать» слюнявый рулончик. Руки дрожали, любопытство трепетало в них, как нить накаливания в лампочке. С пятой попытки край бумажки подался, и она ножкой шпильки раскатала «свиток». Убористым почерком, синей шариковой ручкой, на малом пространстве был умещен довольно длинный текст:

«Здравствуй, сынок! Ты родился, когда я уже десять лет просидел в тюрьме. У нас с твоей мамой было лишь одно свидание. Вряд ли нам удастся познакомиться. Скоро я умру. Причиной моей смерти, равно как и заключения, стал человек по имени Иван Михайлович Красавцев, строитель доменных печей. Он живет в Москве. Найди его и убей. Если он уже мертв, найди и убей его сына. Отомсти за меня. Люблю тебя. Папа».

Ровные пронзительные буквы царапали иглой по сердцу.

Олеська испугалась. Начала думать, с кем бы поделиться находкой, но вновь всплывший папин образ в голове отмел подобные мысли.

Ночь провела без сна. Кто этот человек? Что за Красавцев, который его убил? Какое отношение все они имеют к ее отцу? Почему ему важно было передать послание? И вообще, имеет ли вся эта история какой-либо смысл, если прошло уже тринадцать лет?

Утром она задремала, а когда Батутовна разбудила дочь командирским тоном, у Олеськи созрело единственное решение. Нужно идти по адресу, разыскивать парня и выполнять просьбу отца.

Улица Островная была на краю Оболтово. Здесь уже строились новые кирпичные дома, но ряды облезлых двухэтажек тоже продолжали влачить свое существование.

Найти шестой дом было нетрудно, его подъезды раззявили свои рты прямо на улицу, исторгая утробную вонь, замешанную на моче, крысином яде и прогорклом подсолнечном масле. Очевидно, здесь жила самая нищая оболтовская прослойка. С торца дома, рядом с номерной табличкой, коричневой масляной краской были наляпаны пять звезд. Что означало количество ветеранов, проживающих в этих стенах. Звезды рисовались явно без трафарета, нетвердой рукой, видимо, местными пионерами-тимуровцами.

Олеська вошла в подъезд и поднялась на второй этаж. Дверь квартиры номер пять – крепкая, обитая почему-то листовым железом – оказалась прямо перед ней.

«Хоть бы здесь жили другие люди, хоть бы это была ошибка», – Олеську ошпарило потом.

Но дверь открылась, в проеме стоял высокий крепкий парень лет двадцати восьми, весьма яркий лицом, с интересными чертами, какие бывают от смешения национальностей.

– Раф Баилов? – Олеська побледнела и задышала, как рыба, вытащенная из воды.

– Так точно. А вы кем будете, прекрасная ундина? – видно было, что парню не привыкать делать комплименты.

– У меня к вам дело, – пытаясь унять дрожь, прошептала Олеська, – давайте выйдем на улицу.

Они сели во дворе за пустой столик для домино. Ундина – мокрая до корней волос, с капельками, стекающими за воротник платья, протянула ему записку.

Раф прочитал. Не удивился. Долго молчал, пробивая взглядом Олеську, дом на заднем плане, стройку с кранами и экскаваторами, деревья, в общем, все, что загораживало ему горизонт.

От этих зрачков в узких прорезях Оболенской стало совсем плохо. Она расстегнула верхнюю пуговку платья и прошептала:

– Принесите попить.

Баилов ничего не ответил, забрал записку и скрылся в подъезде. Олеська долго не могла понять, что делать дальше, и когда встала, чтобы уйти, вновь столкнулась с парнем. Он вынес полную трехлитровую банку воды. Вцепившись в дно, и без того мокрая ундина сделала глоток и опрокинула на себя оставшуюся жидкость. Скользкую банку подхватил Раф.

– Ты читала записку? – Его глаза резали лазером.

– Читала…

– Откуда она у тебя?

– Тринадцать лет назад перед самой смертью мне передал отец. Назвал адрес, попросил, чтобы я разыскала тебя. А я забыла… Я была в шоке, понимаешь? И только недавно нашла среди других бумаг… Пришлось вскрыть, чтобы понять ее содержание…

Олеська колотилась, будто стояла на электрическом кабеле.

– Не бойся, – взял ее за плечи Баилов, – я тебя не трону. Я вообще еще никого не убивал. Пока…

Глава 24 Любовь

Глава 24

Любовь

Надо ли рассказывать, что было потом. Когда Олеська давала показания в милицейском кабинете, она подробно описывала последний год их отношений. Но первый…

Мммм… каким же счастливым был первый… Раф работал таксистом, занимался извозом в городе, и у него всегда имелись деньги. Золотые сережки, бирюзовые бусы, шоколадные наборы, пластинки пахучих иностранных жвачек – учительница младших классов чувствовала себя девушкой посольского работника.

Баилов заезжал за ней после уроков на такси, и школа была обеспечена темами для обсуждения на ближайшие дни, четверти, полугодия. Вечерами Раф увозил ее в город. На бешеной скорости они неслись по совершенно темной, неосвещенной дороге, Олеська высовывала из окна руку, и часики, браслеты крутились на ней от ветра, который упирался в ладонь плотным, живым существом, прорывался между пальцев и хлестал по щекам, если она склоняла голову к спущенному стеклу. Раф разгонялся, а потом резко останавливался, визжа тормозами, и Олеська тоже визжала им в унисон. Таксист хохотал, сгребал ее с сиденья, целовал жгучими губами, путался в белых распущенных волосах, а потом вскакивал как ненормальный, вытаскивал свою ундину из машины и на каких-то пахучих лужайках вдоль дороги мял ее в свое удовольствие, воя и рыча, как Бес.

Она не сопротивлялась – страсть была взаимной, всепоглощающей, от земли до небес и обратно. Потом они снова, распухшие от счастья, наполненные до краев друг другом, еле умещались в авто и летели до города. Черная дорога вспыхивала сначала редкими фонарями, потом цепочками лампочек, затем разливалась многоцветьем городской иллюминации и, наконец, горела огнями на главной улице вдоль набережной. Раф со свистом рвал тормоза возле кафе, сажал Олеську за лучший, заказанный с утра столик, и они большими ложками глотали мороженое – по десять огромных шариков каждый, чтобы остудить, охладить, потушить пылающие ссадины любви, такие горячие, такие липкие, такие незабываемые…

Раф нравился всем, кроме Батутовны. Она видела в нем своего Оболенского. Она видела эти крючочки, тонкие, как колючки репейника, за которые в свою молодость зацепилась Пелагеюшка, разорвав в клочья капроновые чулки, сердце и, в общем-то, всю свою жизнь. И еще она видел Беса. Того самого, что жил в ее бурятском принце. Она узнала его лицо, отвратительную рожу с ухмылкой и надменным взглядом. Прямо увидела эту харю сквозь узкие щелки глаз таксиста, в черных, зеркальных зрачках.

– Олесюшка, не пара он тебе. Отцепись от него. Погубит, вот увидишь… – причитала всякий раз Батутовна, видя дочь счастливой.

А уж обсуждение деталей Олеськиных встреч в учительской, тщательное перемывание каждой бусинки в ее дорогом ожерелье ввергали Пелагею Потаповну в жуткую депрессию.

Беды не миновать. Батутовна знала это, но ничего не могла поделать.

* * *

Как ни странно, имея свободную квартиру – мать умерла более десяти лет назад, – Раф не приглашал Олесю домой. Бронированная дверь хранила за собой какую-то тайну. Что было неприятно, нелогично, необъяснимо, но, будучи влюбленной, Олеся спрятала эту реальную дверь за не менее крепкие врата внутри своего сознания.

Врата запирали все, что она не хотела принимать, что не укладывалось в понятную картину мира. Там был уже целый склад подобных вещей, людей, событий, поступков: убитый мамой любимый отец, предательство подруг, грязные приставания директора школы, невозвращенные коллегами долги, записка с просьбой замочить какого-то Красавцева и много всякой шелухи, о которой мучительно вспоминать. Ну еще и эта железная дверь до кучи. Подумаешь, одной дверью больше, одной меньше.

Матери своей Олеська, конечно, ничего не рассказывала – ни о том, что ночуют они у друзей или в стогах сена, если лето; ни о записке, ни о Рафовых обещаниях. А обещал он свозить ее к морю, в Сочи. На целый месяц. В лучший санаторий. Олеська была не против, но не понимала, где возлюбленный найдет деньги. Все-таки это много дороже, чем легенькие золотые сережки.

– Не тужи, – отвечал он, сверкая бесовскими зрачками, – я заработаю. Я знаю, что делать.

Мало-помалу время шло, мерещилась зима, из-за отсутствия площадки для любви, а проще говоря, квартиры, встречаться стало все сложнее, чувства стали угасать. Раф кормил ее мороженым и мечтами о Сочи, но Олеська начала подмерзать. Очевидно, что десерта не хватало. Нужны были основательные горячие блюда. Она чаще стала строить обиженное личико и говорить дерзкие слова. Баилов терпел, утешал, дарил бусики. Но все это уже не работало. Тогда в разгар очередной истерики он дал ей пощечину. Было это на главной площади Оболтово, возле памятника Ленину, перед зданием администрации. Олеська отлетела, как теннисный мяч, поддетый ракеткой. Метров на пять. Она знала, что Раф сильный, крайне сильный. Но в эту минуту ее ударил не Раф. Это был кто-то намного более хищный, могучий, злой, не имеющий человеческого облика.

Олеська вспомнила слова матери, и ужас затмил боль от затрещины. Она была слабее мамы, она не смогла бы метнуть нож в Рафа Баилова.