– Да нет, сердце почуяло, что ты сегодня приедешь, – призналась Батутовна. – Тяжело тут одной. Хоть волком вой.

Они пошли к дому, вверх по горе, и генерал втянул носом воздух.

– Пахнет осенью, – опередила его теща. – Еще конец июля, а лес пахнет грядущим увяданием.

– Это правда, – ответил Анатоль. – Ну ничего, впереди апогей виноградного сезона, свежая картошечка, наливные яблочки.

– Если доживем, – вздохнула Батутовна.

– Без вариантов, – отрезал генерал.

Навстречу им выскочил радостный Хосе, виляя остатком хвоста. На крыльце, мешая ступить, в ноги кинулись кошки-подхалимы. Сели за стол, теща мастерски прооперировала арбуз, развалив его на одинаковые красно-зеленые треугольники. Генерал впился зубами в алую мякоть и застонал.

– Как вкусно вы его режете! – польстил он теще. – Кусочки прямо сахарные, аккурат умещаются во рту, сок по роже не течет.

– Эт не я, – расплылась в улыбке Батутовна, – это нож хороший. Импортный. В семьдесят третьем году его купила, в Москву ездила как лучший школьный литератор. Вишь, написано «нерж. сталь».

– Дык по-русски же написано, – заметил Анатоль, стуча пальцем по широкому лезвию. – Откуда импорт?

– Не, наши так не сделают, – уперлась бабка. – На ручку посмотри! Белочка – как живая!

Батутовна протянула Анатолю нож липкой, измазанной рукояткой вперед. На черном пластике выпуклым рисунком красовалась белка с шишкой в лапах.

– Возьми в руку, знаешь, как удобно в ладони лежит? – хвасталась она.

– Да ну на хрен. Нож как нож, – брезгливо поежился Красавцев. – Вон смотри, у меня какие!

Он достал советский кортик с хиршвангером и разложил на столе. Батутовна повертела их в руках, пощупала желуди, пощелкала туда-сюда ножнами.

– Фигня все это. Баловство. Денег тебе девать некуда. Вон посуду помой и не задавайся. – Пелагея смачно выплюнула черную косточку на стол и, хлопнув дверью, ушла в свою спальню.

* * *

Они снова зажили как раньше, в ежедневных нехитрых хлопотах, огрызаясь и лая друга на друга, и тут же углублялись в воспоминания, выпивая каждый вечер стаканчик виноградной бражки за Рафика и молясь о том, чтобы Хуан одумался и вернулся обратно.

Без испанца Волга как-то обмелела, лес пожух, рафаиловцы повесили носы. Никто не трогал его фотоловушек, не разрушал развешенных на деревьях приборов. Анатоль ежедневно снимал с них показания и записывал в толстую тетрадь времен СССР, которую Батутовна достала из бог знает каких загашников.

Зачем он это делал? На что надеялся? Порой, слыша вечерами, как у соседей из динамиков рвутся опусы современных реперов и эстрадных див, Красавцев тоскливо опускал лицо в ладони. Ему не хватало серебряных переливов фламенко, не хватало дуэнде, когда кисть испанца одновременно металась по струнам и отбивала дробь по лакированной деке. Да и вообще, не хватало этого наивного, чистого, словно кусок заволжского льда, человека, так странно вросшего корнями в русскую землю и так неожиданно из нее вырванного.

После Андрюшиного ранения коллеги Красавцева завели на Баилова уголовное дело – вдогонку к побегу. Как следовало из документа, «по факту нанесения телесных повреждений с использованием огнестрельного оружия». Сбежавший зэк на свободе, палит из «фроловки» по мирным жителям. Но генерал знал, что Рафаила не найдут. Он был уверен, что противник спрячется, выждет и будет искать личной встречи.

Честно говоря, Анатолю и не хотелось, чтобы Рафа упекли в тюрьму. По крайней мере, до исхода их дуэли. Но также он был уверен, что в его распоряжении – пара-тройка месяцев спокойного дачного отдыха, пока официальная охота на Баилова находится в острой стадии. Поэтому неспешно ухаживал за виноградом, опрыскивал его растворами марганцовки и йода от серой гнили, опудривал табачной пылью и поливал луковой настойкой от паразитов, выстригал листья над гроздьями, чтобы быстрее зрели.

Батутовна на утренней заре в три погибели собирала первый урожай картошки, снимая по десять клубней с одного куста, полола сорняки, рыхлила землю вокруг яблонь. Потом готовила обед, варила джемы из красной и белой смородины, закатывала их в маленькие баночки, которые хотелось съесть прямо тут же, не дожидаясь зимы. Часам к пяти вечера она вытирала фартуком пот со лба, ложилась на диван и печально вздыхала:

– Что-то быстро я устаю, Анатоль. Ничего не делаю, а спина ломит и в груди горит.

– Вы пашете, как цыганская кобыла, Батутовна, – отвечал Анатоль. – Я вам сделал гамак, настелил туда старые пуховики – вот лежите себе в тени и блаженствуйте. А не стойте с утра до ночи раком в огороде. Вашу попу над грядками видно даже с берега.

– Да какая это пахота. Бывало раньше за это время столько всего перелопатишь…

– В ваши восемьдесят четыре бабульки лежат в постелях, мытарят детей и пукают в воздух.

– Вот исполнится мне восемьдесят пять, и я повторю их пук, то есть путь… – теща засыпала, мешая слова.

Вокруг нее укладывалось шерстяное облако из кошачьих бочков и хвостов. Откуда ни возьмись к цветастому сарафану прижимался Хосе, еле умещаясь на краю дивана. Его задние лапы свисали, как весла, брошенные без дела в воду. Команда начинала похрапывать, сначала тихонечко, из-за такта, потом набирая обороты, а в финале – раскатисто, словно близкая гроза или арбузы, брошенные на асфальт из окна многоэтажки.

Анатоль в это время шел к небольшому сарайчику с инструментами. К задней его стене была приделана мишень, собранная из тополиных спилов – лучший материал для метания ножей, насколько он помнил со времен милицейских тренировок.

Красавцев прибивал гвоздем червонного туза, брался за лезвие, положив большой палец вдоль клинка, отводил руку назад, в развороте корпуса делал шаг вперед и выпускал нож. Прокрутив полоборота, он вонзался рядом с картой – плюс-минус – генерал не был ловким метателем. Анатоль пробовал и кинжал-хиршвангер, и советский кортик, и еще пару ножей из кухонного хозяйства Батутовны, но туз по-прежнему оказывался незадетым.

Красавцев хмыкал и шел к виноградному шатру. Каждый из этих клинков шикарно срезал виноградную лозу и совсем не хотел становиться ножом палача.

* * *

Через пару недель торговка из Запёздья, которая на старом мотоцикле приезжала к рафаиловцам продавать позднюю вишню и ранние груши, сообщила Красавцеву, что на его имя в почтовое отделение пришла корреспонденция. Здание почты было одно на три деревни и находилось на территории пёзд и бздунов.

– Я не жду никаких писем, – пожал плечами генерал.

– Ты не ждешь – тебя ждут, – емко ответила торговка и, поднажав на газ, укатила в гору, клубя дизельными парами.

Красавцев отправился в Запёздье. В крошечной комнатке, прилепленной к зданию сельсовета, ему выдали пакет размером А4. Разодрав голубовато-сиреневый конверт из непрозрачного полиэтилена, Анатоль, как в матрешке, обнаружил еще один конверт из отменной глянцевой бумаги. Внутри – вскрыть по линии клеевой прокладки оказалось несложно – лежали листы с водяными знаками и сложнейшим тисненым гербом наверху.

В один сюжет были собраны змеи, лошади, рыбы и какие-то цветы типа лилий. Генерал, зачарованный, как ребенок, провел большим пальцем по выпуклым геральдическим деталям – приятное и волнительное ощущение.

Далее следовал текст на двух языках. Один из них – английский, но Анатоль не был полиглотом, поэтому понял лишь обращение – M-r Krasavtsev. Далее нужна была помощь сына. Благо на почте ловил интернет, он сделал фото всех страниц письма и отправил Андрюше в мессенджер.

Вечером, пока Красавцев раздувал в беседке самовар, пришел ответ: «Па, ты стал владельцем недвижимости в Испании».

Анатоль разволновался, но связи уже не было, поэтому утром пришлось ехать в город для получения четкой информации. Андрюша уже выписался из больницы и щеголял по дому в трусах и белоснежной повязке через плечо.

– Объясняй! – Отец кинул на стол испанские бумаги.

– Пап, я ничего толком не понял, здесь юридический текст, я его не переведу, нужно обратиться к профессионалам. Но смысл в том, что Хуан завещал тебе дом где-то под Саламанкой.

– Он что, умер?

– Понятия не имею, здесь этого не сказано. Письмо написано его адвокатом, скорее всего.

– Звони ему срочно! – скомандовал генерал. – Видишь, внизу какие-то телефоны указаны.

– А российский номер? – спросил Андрей.

– Заблокирован.

– Пап, нам международный разговор выйдет в стоимость этого дома.

– Пускай. Звони. И спрашивай, что с Хуаном, – отец был непоколебим.

Андрюша несколько раз пытался набрать номер с мобильного и стационарного телефонов, но трубку никто не брал. Анатоль метался по квартире, не находя себе места. В дальней «детской» копошилась Олеся, но он только буркнул ей «привет» и закрыл дверь. Как ни странно, она продолжала жить в комнате с оружейным шкафом, будто надеялась однажды его расколдовать.

Наконец, через пару часов, Андрюше перезвонили. Следя за тем, как непривычно движется лицо сына во время переговоров на чужом языке, Красавцев пытался уловить суть. Как только Андрей нажал на сброс, тут же в него вцепился:

– Ну что?

– Хуан жив. Лежит, как сказал юрист, в «успокоительном учреждении», типа нашей дурки, лечит депрессию. Телефон выкинул, ни с кем не разговаривает. По поводу имущества, там с твоей стороны нужно оформить еще кучу документов, получить гражданство…