Они пробежали совсем рядом с нами, и я почувствовал их запах, отвратительный смертоносный запах. Гнилостный. Ну, вы же сами знаете, что невозможно научить хищника чистить зубы и полоскать рот.

Я чувствовал, как Брендана, стоявшего рядом со мной, бьет дрожь. А может, это меня била дрожь? Ей-богу, не уверен. Но мне вдруг стало действительно страшно, я понимал это совершенно отчетливо — хотя в крови у меня циркулировало вполне достаточно алкоголя, чтобы сделать мое восприятие несколько отстраненным. Так или иначе, я замер, боясь шевельнуться и забившись как можно глубже в тень. Те двое остановились у входа в переулок, и старичок Муни тоже остановился, явно не зная, как поступить: сразиться или сбежать. И тут…

Значит, он все-таки решил с ними сразиться! Ладно, подумал я. В конце концов, даже крыса разворачивается и бросается на своего преследователя, если он загонит ее в угол. Впрочем, это отнюдь не означало, что я тоже должен вмешаться. Теперь я чувствовал и запах Муни — его основу составляла жуткая вонь перегара, грязной одежды и немытого тела, и к этим «ароматам» примешивался противный липкий запах меда поэзии. Я понимал, что Муни страшно напуган. Но ведь и он был богом — пусть и здорово потрепанным и склонным к алкоголизму, — а значит, драться он собирался как бог, ведь даже у такого закоренелого пьянчуги, как Муни, есть свои хитрые трюки, испокон века известные всякому лунному божеству.

Так что вполне возможно, что тем двоим придется несладко.

На какое-то время все трое замерли под единственным уличным фонарем — мерзкие хмыри в долгополых пальто и безумный старый поэт, — как бы обозначив собой три вершины некоего треугольника. Затем все разом пришли в движение — движения парней в пальто по-прежнему были скользящими, текучими, как у танцоров, а Муни вдруг резко подпрыгнул с победоносным кличем, на кончиках пальцев у него вспыхнул яркий огонь, и он начертал в воздухе могущественную руну Тир. Я успел заметить, как Тир, сверкнув во тьме, точно стальная лопасть, со свистом полетела в сторону нечисти. Но они успели пригнуться — ни одно балетное па-де-де не могло бы сравниться в грации с этими мимолетными движениями, — затем разошлись в разные стороны и снова сошлись, когда пущенный Муни «снаряд» просвистел мимо. Теперь они направлялись прямиком к старому богу, которого явно несколько ослабила попытка сразить врага с помощью магии.

Для того чтобы воспроизводить старинные руны — не говоря уже о том, чтобы метать их в противника, — требуется немало сил, а Муни большую часть своей магической мощи уже утратил. Он открыл рот — должно быть, хотел произнести заклинание, — но не успел вымолвить ни звука: твари в пальто с квадратными плечами с невероятной, сверхчеловеческой скоростью налетели на него, и я вновь почувствовал исходившее от них зловоние, но теперь оно стало значительно сильнее — воняло так, словно я находился внутри барсучьей норы. Они заходили с двух сторон, на бегу расстегивая пальто, — но действительно ли они бежали? Скорее, пожалуй, они скользили по воздуху, как летучие корабли, разворачивая полы своих длинных пальто, словно паруса, и явно намереваясь накрыть ими осаждаемого лунного бога.

Муни запел — мед поэзии, знаете ли, — и, на мгновение дрогнув, его пьяный голос постепенно окреп и стал истинным голосом великолепного бога Мани. Вокруг него вдруг возникло ослепительное сияние, при виде которого мерзкие хищники оскалились и зарычали, а я с удивлением услышал, что с уст старого безумца льется та самая песнь, которую обычно лунный бог поет, проезжая по небу в своей колеснице. Причем пел Муни на том самом языке, какого вам никогда в жизни не постичь, ибо каждое слово этого языка способно свести смертного с ума от ужаса, смешанного с восторгом, или низвергнуть звезды с небес, или заставить человека упасть замертво, или, напротив, воскресить его из мертвых.

А он все пел, и на миг страшные охотники сперва замедлили шаг, потом остановились, и уж не след ли одинокой слезы блеснул в тени черной шляпы? Мани пел о волшебстве любви и смерти, о красоте одиночества и отчаяния, о том, что даже краткий промельк светлячка способен разогнать тьму — пусть на одно лишь мгновение, равное взмаху его крылышек, одному его вздоху, — прежде чем огонь опалит его, и он погибнет.

Но даже эта божественная песнь смогла остановить врагов Мани всего на несколько секунд. Действительно ли он заставил кого-то из них пролить одинокую слезу или нет, но они по-прежнему были голодны. И снова ринулись на него, широко раскинув руки, — теперь я смог разглядеть, что было у них внутри, под расстегнутыми пальто, я видел совершенно отчетливо: никакого тела там нет! Там не было ни плоти, ни костей, ни шерсти, ни чешуи — только тьма. То была чернота Хаоса — та самая чернота, что находится за пределами цвета, точнее, это было полное отсутствие всякого цвета: черная дыра, вечно голодная и способная пожрать всю Вселенную.

Брендан невольно сделал шаг в ту сторону, но я успел схватить его за руку и удержал. Все равно уже слишком поздно: старый пьянчуга Мани-Муни был приговорен. И вскоре он действительно упал — но не с грохотом, а с каким-то фантастически тяжким вздохом, словно его прокололи насквозь, выпустив из легких весь воздух. А потом эти твари — в их облике уже не было теперь ровным счетом ничего человеческого — набросились на него, как разъяренные гиены, их клыки так и сверкали, а в складках долгополых пальто трещали разряды статического электричества.

И движения их больше не напоминали легкую плавную поступь танцовщиков. В одно мгновение они буквально высосали из Мани всю его сущность — всю кровь, весь мозг, всю его волшебную силу, каждую искорку того, что связывало его с предками и родственными богами. То, что от него теперь осталось, было куда менее похоже даже на то жалкое подобие человеческого существа, которое некогда ночевало в картонной коробке под грязной пожарной лестницей.

Бросив его на тротуаре, они ушли, не забыв тщательно, на все пуговицы, застегнуть свои пальто, дабы не видна была та ужасающая черная пустота, что скрывалась у них под одеждой.

Наступила тишина. Брендан плакал. Он всегда отличался повышенной чувствительностью. Я тоже стер что-то непонятное со щек (надеюсь, всего лишь пот), затем выждал, чтобы дыхание вошло в норму, и только тогда наконец высказался:

— Это было просто отвратительно! Ничего подобного не видел со времен Рагнарёка!

— Ты слышал, как он пел? — спросил Брендан.

— Разумеется, слышал. Кто бы мог подумать, что старик сохранил в душе так много волшебства!

На это мой брат промолчал, пряча заплаканные глаза.

А я вдруг почувствовал страшный голод и сперва хотел предложить Брендану съесть по пицце, но потом отказался от этой идеи: излишне чувствительный Брен вполне мог счесть подобное предложение оскорблением и обидеться.

— Ну, пока. Надеюсь, мы с тобой еще увидимся… — И я побрел прочь довольно-таки неуверенной, надо сказать, походкой, размышляя на ходу, почему это братьям всегда так сложно ладить друг с другом, и от всей души жалея, что так и не смог пригласить Брендана к себе домой.

Мне, к сожалению, не дано было знать заранее, что я уже никогда больше Брендана не увижу — в его тогдашнем воплощении, разумеется.

На следующий день я проснулся очень поздно. С головной болью и знакомым тошнотворным ощущением, как после изрядной попойки, а потом вспомнил — так вспоминаешь, что вроде бы сорвал спину в спортзале, но понимаешь, насколько это было серьезно, только выспавшись на поврежденной спине, — и тут же резко сел в кровати.

«Те два типа в пальто, — подумал я. — Да, те два типа».

Прошлой ночью я наверняка был пьян куда сильней, чем мне казалось, потому что утром просто похолодел от ужаса, вспомнив этих жутких субъектов. Отложенный шок — с этим я хорошо знаком, и, чтобы побороть его последствия, я позвонил и заказал завтрак в номер. Кофе, бекон и оладьи с целыми реками кленового сиропа помогли мне практически выздороветь, и хотя уже это было очень неплохо — тем более при сложившихся обстоятельствах, — я обнаружил, что никак не могу выбросить из головы картину гибели старого Муни и то, как два мерзких типа в пальто подкрадывались к нему, а потом с каким-то жутким кулдыканьем высосали из него все жизненные соки, всю магическую силу, после чего тщательно застегнулись на все пуговицы и как ни в чем не бывало отправились по своим делам. Так сказать, поэзия в движении.

Немного поразмыслив по поводу собственного счастливого спасения — ну, я вообще-то догадывался, что если бы первым они почуяли не след Муни, а мой, то непременно сцапали бы Искренне Вашего, а заодно и его братца Брена (в качестве, так сказать, двойного дежурного блюда), — я как-то совсем помрачнел. Мне пришло в голову, что если парни в долгополых пальто действительно охотятся на таких, как мы, то это была в лучшем случае отсрочка, а не спасение, и рано или позднее эти твари непременно начнут щелкать зубами у меня под дверью.

Так что, покончив с завтраком, я позвонил Брену. Но у него был включен автоответчик. Пришлось искать номер телефона его ресторана. Впрочем, и там трубку тоже никто не брал.