Я останавливаюсь, увидев высокую фигуру с безупречной выправкой и знакомым длинным шагом. Да еще и в знакомой форме.

– Амб? – Хизер оборачивается. – Ты идешь?

Я судорожно втягиваю воздух. Фелти – капитана Фелти – я бы узнала где угодно. Только вот сейчас он вполне трехмерен, и меня не отгораживает от него компьютерный экран. С ужасом я понимаю, что даже не удивляюсь его появлению, – словно всегда знала, что он меня разыщет, если захочет.

Ты меня не видишь. Долгие годы я страстно желала перестать быть невидимкой, но сейчас мне хочется исчезнуть. Я не смогу объяснить Адриану, откуда знаю этого полицейского. Не смогу признаться, что дома в старом кошельке у меня до сих пор валяется его визитка.

Фелти стал почти совсем седой, но лицо у него мало изменилось, только контуры стали жестче. Голубые глаза все те же – арктические, пронзительные. Если бы он не вызывал у меня такого страха, может, я даже сочла бы его сексуальным.

Он всегда считал, что Салли тут ни при чем. Каким-то образом он сообразил, что вся вина лежит на мне, хотя доказательств у него не было.

Фелти влегкую мог отправить записку, которая спрятана у меня в сумочке. Мог научиться так красиво писать. «Уж теперь-то она никуда не денется», – весело мурлыкал он, опуская конверт в почтовый ящик. Я прекрасно знаю, почему это дело для него так важно.

Он мог готовить эту месть почти четырнадцать лет.

– Иду-иду, – бормочу я и плетусь позади девчонок, не сводя взгляда с кудрявого затылка Адриана. Фелти, хвала богам, молчит, когда я прохожу мимо. Может, он меня и не заметил?..

И я совершаю ошибку. Толпа во дворе вот-вот нас поглотит – но в последний миг я оборачиваюсь. Взгляд Фелти устремлен прямо на меня. Ни тени улыбки, ни намека на то, что прошлое осталось в прошлом. Оно по-прежнему здесь. И я с разбегу в него вляпалась.

16. Тогда

16. Тогда

Если Уэслиан был моей вселенной, то Салли – паспортом, по которому я попадала не только на обычные вечеринки, но и на те, о которых без нее бы даже не услышала. Словно она ощущала сам пульс кампуса, словно ее тонкие пальцы прощупывали вены Уэслиана. Люди в какие только тайны ее ни посвящали, куда только ни звали: она славилась своей безбашенностью, о ее выходках едва ли не легенды ходили. Она не кокетничала, когда говорила, что ей быстро становится скучно.

Именно благодаря Салли на второй неделе октября я оказалась в Склепе Общества черепа и зме́я, где мне пришлось ответить на кучу самых разных вопросов, которые задавали две фигуры в капюшонах, стоявшие у входа. Позже я узнала, что ключи есть только у членов Общества. Мне нравилось быть причастной к чему-то эксклюзивному, к чему-то такому, о чем не все знают, нравилось танцевать с ней во тьме на самой кромке. Это тебе не обычная студенческая тусня – другой уровень. Такова была жизнь с Салли – ВИП-доступ, все без очереди, все по клейкой паутине ее связей.

– Потанцуй со мной, – сказала Салли на рассвете, когда мы наконец ушли. И закружилась на месте, держа в руках туфли на каблуках и запрокинув лицо к небу. – Куда пойдем теперь? Сейчас напишу Лапе, узнаем, где еще гуляют.

– Я не могу. Надо поспать перед парами. – На самом деле у меня уже руки чесались поскорей залезть в почту, где должно было ждать письмо от Кевина.

Салли резко остановилась и, схватив меня за запястье, поддернула к себе. Руки у нас были липкие от пота.

– Ты стала какая-то другая. Не думай, что я не замечаю. Это из-за парня, да?

Кончики ее малиновых губ изогнулись книзу – обиженно и неодобрительно. Я боялась рассказывать ей о Кевине, боялась, что на этом все кончится.

– Вот уж от кого от кого, но от тебя не ожидала, что ты дашь одному из этих идиотов заморочить тебе голову. – Она отстранилась и закурила. – Членом он тебя загипнотизировал, что ли? А я-то думала, ты такая же, как я…

– Так и есть! – Я должна была дать ей понять, что Кевин – вовсе не из этих идиотов. – Ты все не так поняла. Он – ну, не из наших. Он в Дартмуте учится.

Она зевнула и пошла прочь, на ходу набирая что-то на телефоне. Я должна ее вернуть! Должна поразить!

– Он парень Флоры!

Я сама испугалась вырвавшихся слов. Кто знает, какие чувства вызовет у нее эта новость – изумление, или отвращение, или – хуже всего – скуку.

Но во тьме блеснула ее улыбка:

– Ах ты сучка! Трахнула его уже? Флора что-нибудь подозревает?

Я стянула волосы резинкой на макушке. Салли убедила меня, что я могу ходить с такой прической и не выглядеть дурой.

– Еще нет. Флора понятия не имеет. Ни малейшего.

Тем временем мои чувства к Флоре стали еще чернее. Хуже нет подобных фиф: через призму своего совершенства они испускают такое сияние, что в их присутствии просто слепнешь. «Даже не спрашивай. Бери что хочешь», – сказала она в день нашего знакомства, но я была уверена, что это великодушие неискреннее. Ей просто нужно кому-то покровительствовать, нужна послушная собачонка.

Каждый день я пыталась влезть в ее ноутбук, чтобы прочитать рассказ о Клариссе: пока Флора принимала душ, мои пальцы бегали по ее клавиатуре. Но мне никак не удавалось угадать пароль. В бессильной злости я сперла с коллажа на стене фотографию Кевина – этот снимок появился там недавно, торчал из-под журнальной вырезки о депрессии, которую Флора как раз изучала по одному из своих психологических курсов. Фото я спрятала в сборник Джона Донна. Там ему самое место. Джон Донн стал кем-то вроде нашего общего друга – ведь именно он нас свел.

– И что ты намерена делать? – осведомилась Салли.

Я покачала головой:

– Не знаю.

Я не решалась рассказать о письмах, о том, насколько реальна наша связь.

– Нельзя же вечно сидеть сложа руки. – Салли протянула мне свою сигарету. – Что-нибудь придумаем.

Она и думать забыла о другой вечеринке, на которую так рвалась, и когда мы вернулись в Баттс, чмокнула меня в щеку.

– Ты уж не забывай о моем существовании!

– Ни в коем случае, – ответила я.

Умываясь, я заметила красную отметину, оставшуюся от ее поцелуя.

По правде говоря, я чувствовала, что Кевин все больше от меня отдаляется. В последнюю неделю его ответы приходили с задержкой, и в них уже не было прежней пылкости. Он писал: «Если бы ты была здесь все было бы по другому». А я отвечала: «Увы». Я старалась перенять его манеру, а не сжимать хватку, как инстинктивно делала всегда, когда чувствовала, что человек ускользает.

На следующее утро, когда кайф сменился туманом похмелья, во входящих меня поджидало очередное письмо. Кевин отправил его два часа назад. «Мое братство затевает вечеринку на выходных а я думаю только об одном лучше бы я провел это время с тобой. Почитали бы ДжД или еще что».

Я не стала откликаться сразу, как делала обычно, – решила дать ответу настояться. В моей голове звучал голос Флоры, но он в кои-то веки не раздражал. «Не так уж это и далеко. Меньше трех часов езды». Можно заявиться на вечеринку и устроить ему сюрприз. Отличный способ проверить, какие чувства он на самом деле ко мне испытывает.

Я посмотрела на спящую Флору: лежит на спине, руки в маникюрных перчатках вытянуты по швам, волосы убраны с лица. Наши кружки – «Лучшая» и «Подруга» – стоят рядышком на ее столе: видно, она их помыла и принесла с кухни. Вечно она разгребает за мной бардак. Ну что ж, скоро я устрою ей такой разгром, что она вовек его не разгребет.

На следующий день на введении в драматургию мы обсуждали героя и его гибель. Огден, потрясая кулаками, вещал:

– Чтобы по-настоящему уничтожить персонажа, нужно знать его как облупленного. Нужно понять, что для него дороже всего на свете. Отберите у него самое дорогое – а дальше делайте с ним, что хотите. Можете даже прикончить. Все равно он уже потерял все, что для него важно!

Салли подняла руку:

– То есть вы хотите сказать, что единственный способ погубить человека – это отнять у него то, что он любит?

Огден хлопнул в ладоши:

– Именно! Мы уже видели, как ярко это проявляется в «Отелло». Еще интереснее, если наряду с любовью вы лишите героя нравственных ориентиров. Все это, как правило, соединено в одном человеке. В предмете любви.

Мне тошно было слушать о предметах любви и сравнивать себя с героинями пьес. Существует пословица: сравнение крадет радость. Но соперничество еще страшнее – оно и вовсе до нитки обирает. Почему-то не принято говорить о том, чем чревата ситуация, когда двое хотят одного и того же.

– Тебе, похоже, сегодня было реально интересно, – сказала я позже, в Моконе, когда Салли уплетала шмат лазаньи, а я – буррито, после которого у меня обязательно разболится живот. – У тебя появилась идея для пьесы?

Она вилкой отковыривала с тарелки присохший сыр.

– Да нет, не в этом дело. Я больше о твоей ситуации думала.

– О моей ситуации?

Буррито был немногим меньше моего предплечья и в своем кожухе напоминал спеленутого ребенка. Стоит откусить, как по подбородку потечет неоновый ручеек масла. Ну и пусть – я ужасно проголодалась.

– Ну да. С Кевином. Мы ведь очень легко можем устранить эту проблему.

Я перемалывала зубами говядину и рисовые личинки, предпочитая жевать, вместо того чтобы говорить. Проглотив, я вытерла рот салфеткой – на ней остался оранжевый след.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что не так уж сложно заставить парня забыть о своей девушке. Они так любят клясться в верности одной-единственной – смехота! Впрочем, ладно, веселого на самом деле мало: обычно они это делают, потому что девушка их вынуждает. Например, она хочет отсосать у него на вечеринке, но как бы на законных основаниях, и поэтому спрашивает: ты меня любишь? И он говорит: да, потому что хочет, чтобы ему еще разок соснули. – Она проткнула вилкой кусок лазаньи, так яростно вонзив зубья в макаронную плоть, что я отвела взгляд.