Лето прошло во мраке. Теперь мир снаружи не дает тепла, и на полную мощность гудит отопление. Животное все реже прячется от меня. Я кладу ему возле кучи белья разные вкусности, и мы миримся. Мать рада, что в последнее время я питаюсь здоровой пищей. Не врубая свет, я включаю мониторы. Пишу на листке: «
Свершилось! Рептилия впервые забралась мне на грудь. Наверное, она голодна, потому что облизывает мой палец. Я резко поднимаюсь, но животное не боится меня, и стоит мне снова улечься, как оно опять на меня взбирается. Нашло мой палец и грызет его. Яростно скребет когтями по полу, будто моя комната – это такой же ящик, в котором оно приехало сюда, только побольше. Я терплю, поскольку чувствую себя виноватым. Мне кажется, что оно ласково покусывает меня, пока я не ощущаю, что из пальца пошла кровь. Боль пронзает меня, достигает каждого уголка моего тела, взрывается в пальце, но я стараюсь подавить крик. Адреналин несется по жилам, очертания комнаты вспыхивают перед глазами.
– У тебя все в порядке?
Наверное, я все же кричал. Я протираю глаза. На грудь давит вес игуаны, лижущей мое лицо длинным шершавым языком.
– Все в порядке, папа, – отвечаю я, хоть и не уверен, что ему там снаружи слышно.
– Отсюда так не кажется, – замечает он. – Ты же не собираешься причинить себе вред?
Игуана продолжает драить языком мою шею в одном и том же месте.
– Если ты не прекратишь, я вхожу!
Все в порядке, пытаюсь ответить я и не могу – зверь навис надо мной и не дает дышать. У меня все отлично, хочу я сказать, можешь не волноваться, я справлюсь. Я на верном пути, я всего себя посвящаю тому, чтобы обрести новую форму, новые, острые черты, как ты и говорил, это ведь так важно.
– Что это за звуки? Тиль, мне не до шуток!
Шея горит огнем. Кажется, рептилия собирается прожечь в ней дыру, чтобы я уж точно не смог произнести ни слова. Я хочу сказать отцу, как я рад слышать его голос. Как я скучал по нему, как скучал по нему самому. По тому, как он запускает пальцы в волосы, как сидит за столом и ест огурцы. Как он всегда гордился мной, что бы я ни сделал. Как посмеивался, когда меня в школе ругали за поведение, как толкал меня в бок, пока никто не видит, и, улыбаясь, трепал по голове. Что мне предстоит забыть все это, ведь забвение – это самое важное.
– Тиль, я считаю до трех! Раз!
Я заслоняю шею рукой от шершавого языка. Я выдержу. Я преодолею боль.
– Два!
Я могу. Я развил невероятную волю. Я хочу, чтобы отец это знал. Хочу рассказать ему, как полностью утратил интерес к окружающему миру, как для меня не осталось авторитетов. Как я стремлюсь построить новый мир. Каким он будет огромным, папа, представь себе, каким он будет бесконечно огромным!
– Тиль, я это больше терпеть не собираюсь!
Как я не хочу сдаваться, потому что стал нужным для совершенно особенных людей. Что они могут положиться на меня, что я всегда рядом. Что я буду всецело принадлежать им, что меня больше не стесняет обычная жизнь, как он всегда того и хотел. Что люди соберутся издалека, чтобы построить новый мир вместе со мной, благодаря мне – на моем сервере, который будет поддерживать их жизнь.
Но выбивать дверь отец все же не собирается. Ящер приподнимает голову, словно ждал, что тот наконец пойдет на какой-то серьезный шаг. Снаружи доносится вой сирены и снова стихает. Я слышу, как папа включает беговую дорожку – его недавнее приобретение, – как он громко дышит, как стучат его ускоряющиеся шаги. Игуана втягивает язык. Шаги становятся все быстрее. Неужели он уверен, что мы просто развлекаемся? Рептилия прикрывает глаза и кладет чешуйчатую голову мне на грудь. Тренажер пищит, отмеряя каждый пройденный километр. Животное хочет, чтобы я заснул и набрался сил.
– Три, – шепчу я.
13
13
Стеклянная витрина, опоясывающая тот угол здания, где расположен шоу-рум, простирается от пола до потолка; ее поверхность запотела от дыхания гостей. По стеклу стучат капли дождя, время от времени темноту переулка пронзает яркий свет, брошенный фарами проезжающего автомобиля. После официального открытия внутри разрешено курить. Карола опирается рукой на стойку, собранную ею самой из слепленной руками индейцев майя черепицы. Рядом в той же позе стоит фрау Рейхерт, поставив перед собой бокал белого вина. Вопреки обыкновению сегодня женщина надела блузу с большими карманами, украшенную пестрой вышивкой и цветочным орнаментом.
Пространство галереи напоминает утопающее в свете разноцветных прожекторов кафе. Вокруг мебели декоративно расставлены пальмы, повсюду разложены покрытые цветными лаками черепа размером с кулак, скалящие зубы в сторону разглядывающих их гостей. Каждый предмет – сам по себе уникум. Столовый гарнитур излучает обаяние безмятежности. Чуть поодаль – угловой диван, собранный из переработанных деталей легендарного зеленого мексиканского «жука». С потолка свисают лампы, сооруженные из кокосовой скорлупы, мусорные ведра, ящики из-под бутылок с лозунгами вроде «Покуда солнце светит!» Посреди зала подвешена люстра с абажуром, сплетенным из сизаля, напоминающая домик гигантской гусеницы. Посетители листают каталог, который по запросу предоставляют две сотрудницы. Из него следует, что это сооружение представляет собой ручную работу и носит название «Амфибия». Стоит им проявить финансовую заинтересованность, как Карола подчеркивает: плетенка обволакивает хрупкие лучи, словно кокон, защищая их от внешнего мира. «Свет – вот в чем истинная сущность», – произносит она и ждет реакции, чтобы понимать, можно ли пометить светильник красной наклейкой как проданный.
Если гости надолго присаживаются на какой-то экспонат, им потом приходится разминать затекшие конечности: какой-какой, а удобной эту мебель назвать ну никак нельзя. По поводу цен опять же можно поинтересоваться у сотрудниц, незаметно присутствующих в зале, расхаживающих с подносами между рядами зрителей; их лица ни на секунду не покидают дежурные улыбки. Гости тянут руки к бананам, начиненным бобами и жареными свиными шкурками гордитас. Достаточно одного взгляда, и одна из девушек достает из кармана жилетки наклейку и прижимает ее к поверхности ящика, на котором сидит стильно одетая парочка. «Прекрасный выбор, – обращается Карола к уже другой молодой паре; на лицах обоих красуются темные очки марки «Рэй-Бэн». – Этот ящик действительно использовался для транспортировки грузов, особенно для перевозки зверей. Создан мастером вручную из древесины, вынесенной на берег волной».
Стоя под пальмой на искусственной насыпи, юная дева вдохновенно выводит слова «Bello e Impossibile» Джанны Наннини. Ее губы прижимаются к микрофону почти вплотную. Когда-то она училась вместе с Тилем. Карола изящной походкой удаляется от барной стойки, останавливается на краю засыпанного песком угла. «У нее большой потенциал, – произносит стоящая рядом дама с высокой прической, украшенной розами, благодаря чему она становится похожа на Фриду Кало. – Не каждому дано иметь такое обаяние».
Карола опускает веки. Под ногами шуршит песок. На мгновение она позабыла, что в действительности сегодня ее триумф. Звучит припев; она снова поднимает взгляд. Насчитывает сорок гостей. Все они по-своему – часть экспозиции, думает она и делает глоток вина. Можно с тем же успехом клеить наклейки на того или иного фланера, которого хотел бы забрать с собой домой. Большая часть присутствующих поглощена выступлением: и дымящие самокрутками седоватые мужчины в свободного кроя костюмах и броских туфлях, и коротко стриженные мадам в вишневого цвета лодочках, чьи украшенные кольцами в форме листьев плюща пальцы жадно ищут что-то в каталогах. На рефрене некоторые начинают подпевать. Почти полночь. Почата уже не одна бутылка.
– Вы вновь превзошли себя, – у дамы с высокой прической пухлые, румяные щеки, но при этом черты ее лица все равно четкие и запоминающиеся. В ее дыхании скользят сладковатые ноты. – Здесь все настолько оригинально – я могла бы унести с собой всю экспозицию!
Карола улыбается, благодарит, рассказывает, что большую часть вещей привезла из отпуска, когда ездила вместе с семьей в Мексику. Говорит, что, чтобы быть открытой новым формам, необходимо время от времени покидать привычную среду.
– Наверняка у вас замечательная семья, – отвечает дама. – Мои никогда бы на такое не решились.