Я встряхиваю рукой, словно выдающийся пианист, прежде чем сесть за инструмент, и отправляюсь в Мир ◯. У подножия гигантской брокколи почти ежеминутно появляются новички, растопырив во все стороны обнаженные конечности. У них забавные ники – Птыц-1, Kiska94, DP0ch3P, НочнойДозор, ГламурноеКисо, МаЛыШкО, – и я с первой минуты чувствую к ним расположение. Даже какое-то _Жухло-Бухло и то до нас добралось и теперь разглядывает свои только что обретенные конечности. Я поочередно приглашаю их подняться ко мне на брокколи и посидеть со мною на скамейке. _Жухло-Бухло, воткнув перо в волосы, спрашивает, куда ему теперь идти и где обосноваться. Я отвечаю вопросом на вопрос: если все равно, куда прийти, не все ли равно, куда направляться? _Жухло-Бухло изучает холмистый пейзаж. Я продолжаю интересоваться, может ли здесь вообще быть какое-то неверное направление, если нет никого, кто мог бы дать точную оценку. _Жухло-Бухло, потупив взгляд, смотрит в пол.

– Нет больше ни правильных, ни неправильных путей, – говорю я. – Займись чем-нибудь, и если тебе понравится, продолжай. А если нет, найди что-нибудь другое.

Новоприбывшие на удивление быстро начинают ориентироваться. Достаточно нескольких вводных слов – и вот они уже слой за слоем трамбуют блоки, сооружая высотные дома, разбивают огороды, набрасывают компостные кучи, заводят Коров и Свиней, некоторые даже пытаются приручить ораву диких Зомби. Игроки гонятся за прогрессом, целые эпохи осваиваются за секунды. Мое жилище давным-давно смотрится откровенно отстало, но я наслаждаюсь его простотой. Другие уже нарендерили себе джакузи, импортировали телевизоры и думают, как бы повысить тактильность, провести воду из моря прямо в дом или добывать энергию из быстрой смены ночи и дня, то есть в реальности из скорости вращения планеты. Какой-то парень занят реконструкцией своей старой школы один к одному – лишь затем, чтобы потом разнести ее вдребезги. Некая девчонка поселилась в кубике Рубика и каждый день собирает его на скорость, побивая свои собственные рекорды. Пожилой мужчина с ником Знаменитейший, облаченный в длинный серый плащ, с седой бородой, достающей практически до земли, посадил кактус и возвел вокруг него башенку, поначалу невысокую, но с тех пор постоянно растущую, точно так же, как день ото дня на несколько метров вырастает кактус. Поговаривают, что в долине построили больницу, хоть мне и непонятно, для чего она здесь нужна.

Становится все холоднее и холоднее, и вот я связал себе из Шерсти толстый свитер, щекочущий обнаженную кожу. Новички вне себя от счастья, когда я спускаюсь по Саженцам, чтобы поприветствовать их. Они смеются, а их лица сияют, словно у детей, которые могут после долгих бесснежных зим наконец вновь подставить ладони и шеи падающим хлопьям. Мы прижимаемся друг другу и в этом положении надолго застываем. «Мы здесь!» – радостно кричат они.

Плато тем временем превратилось в своего рода ярмарочную площадь. Днем здесь торгуют, а по ночам отплясывают в мерцании светлячков, пока, вымокнув насквозь, не находят того, кто на восходе почешет тебе спинку, лежа на песке балийского пляжа. Многих из тех, кто остался в одиночестве, приходится удерживать от того, чтобы они не лезли в Лес Самоубийц. Говорят, там в чаще есть лестницы, по которым можно взбираться, так никуда и не добравшись в итоге, или бесконечные очереди, которые никогда не становятся короче. Ступив туда, уже не вернуться назад. Но поскольку благодаря респавну в Мире ◯ больше не существует смерти, поход в Лес Самоубийц означает не конец физического существования, а просто угасание всех желаний и инстинктов на веки вечные.

Но больше всего внимания привлекает игуана. Или, точнее, ее каменный двойник, вокруг которого толпами собираются новички. Она даже чуть более впечатляюща, чем та, что у меня в комнате, по ту сторону экрана. Почти как живая. В том мире мы все кажемся более впечатляющими и более живыми. Все напряженно ждут, чтобы она что-нибудь сказала. И вот этот момент настает: источающая зеленый свет статуя поводит глазами, и собравшиеся радостно складывают ладони, издавая характерный хлюпающий звук – фапают, как они сами это называют. Игуана разевает пасть и, прищелкивая языком, изрекает: «Ииипрпрпрололоооло». Только мне одному известно, что на самом деле она просто сидит и чешет лапу о клавиатуру. Радостно улюлюкая, новички снова начинают фапать на игуану, и вот уже кто-то пытается найти в сказанном статуей скрытый смысл. Опережая других, молодой человек с ником макака_без_гранаты, все это время ни на шаг не отходящий от животного, выскакивает вперед и, встав рядом с изваянием, торжественно изрекает: «Довольно фапать! Статуя возвестила, что жатва в Мире ◯ окончена. Так пожните же сами себя!» Собравшиеся бросаются налево и направо, сдирают друг с дружки простые кожаные и шерстяные одежды, ласкают нагую плоть, груди и уста.

«Ячсммяячямчясмя», – игуана прерывает оргию новым изречением. Все обращают взор на макаку_без_гранаты.

– Статуя провозглашает конец всеобщей жатвы! Отправляйтесь в странствие!

– Ну уж нет, – сообщает алкашко87, – пороть всякую фигню про странствия было вовсе необязательно.

– Именно о них и речь. – Макака_без_гранаты поднимает указующий перст, тыча им куда-то вдаль. – Кто знает, какие испытания сулит нам Игуана?

И вот к нему уже присоединились несколько человек, состряпав из бычьих шкур рюкзаки и скрафтив себе из овечьего сыра и блоков Пшеницы бутерброды. Затянув песню, они начинают спускаться вниз по склону. Пускай идут: ложные догадки порой рождают большие начинания. Денька через два небось вернутся, макака_без_гранаты так уж совершенно точно – кажется, в этом мире он наконец обрел смысл жизни. Или они, как и многие до них, обоснуются где-то и выстроят собственный город, а может быть, страну, а может быть, даже микромир. И это хорошо: они играют и получают удовольствие – удовольствие от общения. И при этом не крушат все, что под руку попадется, и не нагибают, кого захотят, ради собственного удовлетворения, как привыкли там, за пределами Мира ◯.

– Оденьтесь потеплее! – кричу я вслед.

Ноль градусов с тенденцией к понижению.

Из Мира ◯ исчезли все краски, за исключением морозной полярной синевы. На ярмарочной площади толкутся лишь немногочисленные старожилы, уже успевшие прозвать себя олдфагами. У некоторых ньюфагов обнаружились проблемы с доступом к электричеству, а экспедиция во главе с макакой_без_гранаты так и не вернулась. Мои друзья укрылись на своей вилле, разросшейся тем временем до семиэтажного особняка, и, застряв на устланном матрасами этаже, практически не вылезают из кровати, где либо спят, либо ласкают друг друга.

Я спускаюсь вниз из своего домика на дереве и в одиночку отправляюсь на поиски пропавших. Солнце только что взошло, долину окутывает голубой туман. До самой низины меня сопровождают Овцы. На моем пути встречаются дома и деревни, но все они заброшены и пусты. Я звоню в двери, кричу, но никто не отзывается. Покуда я припоминаю, где должна быть больница, меня наконец настигают. Сначала я чувствую знакомый запах, а затем вижу, как с голубого небосвода опускаются снежинки, за считаные секунды укрывая меня и все вокруг. «Надо скорее в больницу», – думаю я и пускаюсь в путь, оставляя позади длинный хвост из взъерошенных хлопьев снега.

Больница располагается на опушке. Здание имеет форму вытянутого, напоминающего кеглю шатра, на торце которого закреплен синий крест. Стоит мне войти, как мне навстречу тут же устремляется МаЛыШкО и спрашивает, может ли она чем-нибудь помочь. На ней униформа медсестры, на шее болтается странно изогнутый стетоскоп, а в руке она держит крошечный чемоданчик. Внутри здания вижу сотни складных кроватей, приставленных вплотную друг к другу. Пациенты завернуты в одеяла так, что только носы и торчат. Одни ворочаются во сне, другие что-то бормочут себе под нос. Я бросаю вопросительный взгляд на медсестричку. Та вдруг начинает дрожать – по всей видимости, до того она сдерживалась. Да я же знаю ее! Она до невозможности похожа на мою Анну-Мари – та же стрижка «паж», та же рубашка поло, что у нее. Словно и она меня узнала, сестричка в тот же миг бросается мне на шею. Но кажется, будто нас что-то разделяет, будто что-то не так. Только теперь я замечаю, как по ее лицу тонкими прожилками разливается синева, переходя с губ на щеки, а затем и на лоб; подбородок тоже почти посинел. Она и сестра, и пациент одновременно. Я падаю перед ней на колени, беру ее заиндевевшие ладони в свои.

– Ты совсем замерзла, – говорю я.

Несмотря на боль, которую, должно быть, испытывает, она улыбается.

– Разве не видишь? – спрашивает сестра. – Мы все здесь очень мерзнем…

– Вижу.

– Тогда включи, пожалуйста, отопление, – она отдергивает руки и обреченно смотрит в сторону больных.

– Ты совсем замерзла, – повторяю я.

– Тогда включи, пожалуйста, отопление, – бросает она на меня недолгий взгляд.