Он на славу поработал и теперь испытывал какое-то головокружительное удовлетворение оттого, что этот кошмар вот-вот закончится. Он завершил затенение последнего участка татуировки на ее руке – вблизи станции Кита-Сэндзю, – затем обвел глазами квартал Асакуса, найдя последний не заполненный тушью пятачок – крышу его собственного тату-салона. Провел пальцем путь от ворот Каминаримон возле храма Сэнсо-дзи до своего заведения.

Вот теперь он и сделает то, что задумал: напишет свое имя на крыше салона, заявив тем самым, что татуировка полностью закончена. После чего достанет нож и…

Однако стоило ему взяться набивать свое имя, как он увидел, что та самая кошка на татуировке сидит прямо перед его салоном. И тогда – с леденящей душу ясностью – он понял, что если оторвется от татуировки на спине Наоми и выглянет за дверь, то увидит сидящую там кошку, пытливо глядящую на него своими зелеными глазами.

Он шумно глотнул воздух и с силой зажмурил глаза.

Впрочем, созданный им город при этом никуда не делся. Кентаро словно видел его теперь из космоса. Его мысленный взгляд был точно глядящая на город сверху фотокамера. Затем эта камера начала увеличивать масштаб, стремительно приближая земной шар, фокусируясь на Японии, на Токио, вплоть до детального отображения улиц. Она прошла сквозь красную крышу его тату-салона, и Кентаро увидел самого себя, работающего над великолепной спиной Наоми, и свой вытатуированный город. Между тем мысленная камера и не думала останавливаться. Кентаро потерял над ней контроль. Она словно пробила татуировку и стала проникать дальше все в том же порядке: сквозь Японию, сквозь Токио и квартал Асакуса, сквозь крышу его салона – и снова в татуировку. И так – раз за разом до бесконечности.

Он понимал, что если не откроет глаза, то так и застрянет в этом навечно. Проходя один и тот же круг, снова и снова увеличивая перед собой город, улицу, салон. Точно загнанный в ловушку.

И все же Кентаро не торопился разомкнуть веки.

Ведь если он откроет глаза, то обнаружит, что на крыше его салона уже нет подходящего места, чтобы добавить подпись. Что там – самая настоящая красная крыша. И перед ним раскинется настоящий город с миллионами людей, спешащих туда-сюда, входящих и выходящих из всевозможных зданий и станций метро, гуляющих по паркам, едущих по автомагистралям, живущих своей жизнью. Город, который безостановочно перекачивает по трубам их испражнения и перевозит в цинковых контейнерах их тела, который хранит все их секреты, все надежды и мечты. И сам Кентаро больше не будет сидеть по другую сторону экрана, отстраненно наблюдая за всем. Он тоже станет частью этого города – одним из этих бесчисленных людей.

По-прежнему не открывая глаз, Кентаро пошарил рукой под столом, отчаянно нащупывая припрятанный нож.

Весь дрожа, разомкнул наконец веки.

Мышцы на спине у Наоми напряглись, словно ожили.

И так же пробудился к жизни город…

Упавшие слова

Упавшие слова

– Жил-был один хитроумный антиквар по имени Гозаемон…

Охаси ненадолго умолк, и его глаза влажно блеснули в тусклом свете. Его седые волосы были убраны назад, к затылку, под пурпурную бандану. Морщинистое лицо завершала длинная клочковатая борода. Излишне худощавый для своих лет человек, хотя и с едва наметившимся из-за возраста дряблым брюшком, он стоял на коленях на широкой подушке, простирая перед собою руки, – в классической позе рассказчика ракуго[12].

– Он был ушлым, изворотливым человеком, – продолжал Охаси, и его голос эхом разносился по безмолвной комнате, – который не видел ничего зазорного в том, чтобы переодеваться в бедного монаха и ходить по домам стариков, высматривая старинные вещицы и скупая их за бесценок, чтобы потом продавать втридорога в своей антикварной лавке.

Было время, когда Охаси исполнял ракуго в больших залах перед толпами зрителей – и богатых, и бедных. И всякий раз рассказывал свою историю так, словно делал это в последний раз, донося свои слова до слушателей как будто на последнем вздохе. Каждую историю он выбирал специально для конкретной аудитории.

Он кашлянул, прочищая горло, и продолжил:

– Как-то раз, за гроши выманив у одной женщины дорогую книжную полку, пройдоха по имени Гозаемон остановился перекусить в лавке, где подавали сладкие вареники. Заказав блюдо, он уселся на стул за столиком снаружи и стал ждать, когда принесут еду. И вот, сидя там в ожидании, он приметил старую замызганную кошку, лакавшую из миски молоко. Однако заинтересовала его отнюдь не кошка. Миска, из которой та с жадностью лакала, была антикварной посудиной, за которую он несомненно мог бы выручить аж триста золотых. Гозаемона прошиб холодный пот и охватил знакомый трепет от предвкушения нечистой сделки. Тем не менее он взял себя в руки, принял невозмутимый вид, и, когда престарелая хозяйка вынесла ему заказанную снедь, Гозаемон обратился к ней…

Когда Охаси озвучивал своих героев, его голос и манера говорить полностью менялись, так что можно было подумать, будто в него и впрямь вселялся изображаемый персонаж. Играя Гозаемона, он слегка сдвигал голову вправо, складывал ладони и говорил бойко и словоохотливо. Когда же изображал старушку-хозяйку, то сдвигался влево, весь сгорбливался, морщил лицо и скупо произносил слова, в доли секунды становясь старше лет на тридцать. В промежутках между репликами он обращал лицо к аудитории и говорил бодрым голосом рассказчика.

– Какая прелестная у вас кошечка! – сказал Гозаемон.

– Что? Вы про эту старую ветошь? – изумилась старушка.

– Да, про эту вот милую кошечку. – Гозаемон опустился на колени, чтобы погладить животное. Кошка тут же зашипела на него, выгнув спину дугой. – Очень напоминает мою, которая, увы… Нет, об этом даже больно говорить… Мои дети так любили нашу старую кошку!

Гозаемон притворился, будто сдерживает рыдание, и старушка сочувственно склонила голову набок.

– Быть может… О, мне даже неловко об этом просить… – Он поднял умоляющий взгляд на хозяйку.

– О чем же? – спросила старушка, выпятив нижнюю губу.

– Не согласитесь ли вы продать мне эту кошку?

– Этот старый мешок с блохами?

– Да, эту очаровательную кошечку.

– Прямо и не знаю… Она ведь ловит у меня мышей!

– Я бы заплатил за нее, – продолжал Гозаемон, и голос у него слегка задрожал.

– В самом деле? – подняла бровь хозяйка.

– Три… то есть две золотые монеты.

– Вы сказали «три».

– Ну хорошо. Умеете вы торговаться, мадам! Пусть будет три.

– Договорились!

Гозаемон просиял. Он вручил старушке три золотые монеты, затем опустился, чтобы подобрать кошку, и та незамедлительно укусила его в ладонь. Однако Гозаемон даже не обратил внимания на боль. Он протянул руку к своей настоящей цели – дорогой старинной посудине, из которой только что пила кошка.

– Эй! – тут же вскрикнула женщина. – Что это вы делаете?