Пип не могла читать без слез. Дневник вернул ей способность чувствовать, и теперь этому не было конца. Она рыдала без перерыва, проливая слезы, копившиеся долгие месяцы. Слезы не только по Скарлетт и по Эвелин, но и по себе самой.

Параллели между ней и Эвелин невозможно было игнорировать. У обеих в одну роковую секунду вся жизнь пошла под откос. Обе жили, не догадываясь, что их ждет, пока на них не обрушилась неведомая сила, все безвозвратно переломав.

Но теперь Пип начинала замечать и некоторые различия. Под колесами ее машины погиб мальчик, отрицать это было невозможно, но, как ни сжирало ее день и ночь чувство вины, она знала, что объективно она не повинна в случившемся. Этого никто не оспаривал: ни свидетели, ни полиция, ни коронер. Произошла чудовищная случайность. Никто не смог бы это предотвратить, кроме самого мальчика.

Что же касается гибели Скарлетт, то, побывав в библиотеке, Пип взглянула на эту трагедию по-другому. Ребенок остался один достаточно надолго, чтобы выбраться из дома и очутиться у соседского пруда. Когда речь идет о трехлетке, вину приходится возлагать на тех, кто за ней не уследил. Да, это тоже была чудовищная случайность, но ее можно было предотвратить: хватило бы обыкновенного родительского присмотра. Пип трудно было не увидеть здесь просчет самой Эвелин. Мать ребенка была единственной, кто нес за него ответственность. Часть вины лежала на ней.

Но при этом Пип не могла вообразить, чтобы та Эвелин, представление о которой она составила по дневнику, допустила подобную неосторожность. Эвелин из дневника ни за что не предоставила бы свое дитя самому себе, тем более там, где девочке могла грозить смертельная опасность; тем не менее, если верить газете, именно это и произошло. Если так, то Пип приходилось поневоле считать виноватой несчастную мать.

Вот только из ее дневника вытекало совершенно иное.

14 сентября, среда

Невероятно, но Джоан живет так, словно ничего не произошло. Сегодня утром, умываясь, она даже насвистывала. Насвистывала! Поразительная беззаботность, когда мое дитя лежит в холодной земле. Я наорала на нее, сказала, что ей следовало бы проявить толику уважения, что это она виновата. Если бы не она, Скарлетт осталась бы жива. Она ответила, что это неправда, потому что Скарлетт – мой ребенок. Почему виновата она, раз за С. отвечала я? Но виновата она, это знаю я, знает она. Не знаю, как именно, знаю только, что она утаила от меня правду.

Больше не могу находиться с ней в одной комнате. От одного ее вида у меня внутри все переворачивается. Готовя для себя, она помнит и обо мне, оставляет мне еду на тарелке в духовке, но после ее ухода из кухни я все выбрасываю. Не могу есть ее стряпню. Лучше с голоду околеть.

Было ясно, что Эвелин обвиняла Джоан, но Пип еще не понимала почему. Она искала ответ на страницах дневника и ничего не находила. Отношения между сестрами были натянутыми и до гибели Скарлетт, но после нее неприязнь переросла в ненависть, не ослабевавшую с течением времени. Пип подозревала, что причиной этого было безутешное горе Эвелин. Та перекладывала вину на сестру, чтобы было легче жить со своей болью. В этом мог быть смысл. Известно, что вина и отрицание – обязательные стадии скорби.

Но в гибели Скарлетт могло присутствовать еще что-то, пока еще недоступное взгляду. При всей трагичности детской смерти Пип была несколько озадачена, и именно из этой точки их с Эвелин несчастья начинали расходиться. Пип мучила вина за содеянное. Она была с ней днями и ночами, разрушив все, что она до того выстраивала. В мыслях Эвелин этих угрызений не было. Ее жизнь перечеркнуло горе, а не ее собственная вина.

Читая дневник, Пип все сильнее раздражалась из-за ограниченности описания, но при этом все сильнее чувствовала горе Эвелин, как будто погиб ее собственный ребенок. Разделяя ее боль, она обливалась слезами.

27 октября, четверг

Два месяца и десять дней. Дни бегут, а я застыла, вмерзла в неподвижность, как моя деточка. Просыпаясь утром, я знаю, что впереди еще один день без нее. Это никакая не жизнь. Я дышу, делаю необходимое, чтобы не умереть, но это не одно и то же. Так дальше нельзя. Если бы я могла, то мигом присоединилась бы к С. Но не могу, ведь самостоятельно лишить себя жизни значило бы проиграть, а это для меня неприемлемо. Вот я и тащусь, продираюсь, как могу, сквозь каждый новый день. Я сломлена и не подлежу ремонту. Не представляю себя в другом состоянии. Без моей ненаглядной Скарлетт в жизни не осталось цели.

Пип слышала, как ложатся спать ее родители. Дом затих, не считая капели из прохудившихся труб да уханья сов на ветвях ближних деревьев. Она читала, шмыгая носом, и добралась до ноября.

30 ноября, среда

Джоан мертва. Я рада. Мерзавка получила по заслугам.

От этой безжалостной строчки Пип оторопела. Она помнила слова Джеза: «По слухам, одна столкнула другую с лестницы». Неужто так и было? Дальнейшие записи в дневнике эту тему не развивали. Они становились все реже, превращаясь иногда в набор бессвязных на первый взгляд слов. Казалось, у Эвелин происходит распад личности. Примерно в середине декабря записи оборвались.

Незавершенность всей этой истории не давала Пип покоя. Она гадала, почему Скарлетт оставили без присмотра, почему Эвелин почти не чувствовала себя виноватой, действительно ли она убила Джоан. Либо она, Пип, докопается до правды, либо свихнется от противоречивых догадок.

Может, поделиться своими подозрениями с Джезом? Эту мысль она сразу отмела. Если считать запись от тридцатого ноября признанием, то это чужая тайна, которую грех разглашать, к тому же она вполне может ошибаться. Она убеждала себя, что правда – последнее, но от прочтения записи об участи Джоан у нее волосы вставали дыбом.

Одно было несомненно: вся эта история таила еще много неясностей. Почерпнутое из дневника и из старых газетных заметок приоткрывало только краешек истины, а вовсе не всю ее целиком. Пип знала, что должна отыскать недостающие элементы этой волнующей истории.

30

30

На следующий день Пип трудилась в лавке – разбирала груду детской одежды, чтобы предложить ее покупателям. Внезапно раздались возбужденные голоса. Между Одри и каким-то мужчиной вспыхнула перепалка. Слова нельзя было разобрать, но это явно не было дружеской беседой. Пип увидела, что Одри выпрямилась во весь свой небольшой рост и задрала подбородок, а мужчина в чем-то ее обвиняет, грозя пальцем.

Обычно в лавке царила тишь да гладь, поэтому столкновение было каким-никаким развлечением. Пип недоуменно приподняла бровь и подошла ближе, чтобы понять, о чем сыр-бор.

– Со смеху помрешь! – громыхал мужчина. – Вообще никакой системы?

– Уверяю вас, система у нас есть, и заведение полностью ей следует, – насмешливо отвечала Одри.

– Тогда извольте найти хотя бы одну простую вещь.

– Сэр, мы продаем вещи, поступающие в качестве пожертвований, – сказала Одри, старясь сохранить хладнокровие. – Обычно люди сдают вещи, в которых больше не нуждаются. Мы выставляем их на продажу. У нас их покупают. Все очень просто.

У мужчины поникли плечи.

– В том-то все и дело, – сказал он со вздохом, уже потеряв желание спорить. – Этот предмет не был ненужным. Он попал к вам по ошибке, мне крайне важно его вернуть.

Так происходило нечасто, но Пип знала случаи, когда люди возвращались за переданными в лавку вещами, надеясь, что они еще остались непроданными.

Одри поджала губы.

– Если вы опишете утраченную вами вещь, то мы попытаемся помочь, – сказала она, подчеркнув слово «вами», чтобы было ясно, по чьей вине произошло недоразумение.

Пип стало нехорошо. Она знала, что речь идет о дневнике. С самого начала было ясно, что он попал в коробку с книгами по ошибке.