Эвелин молча кивнула. При любой мысли о Скарлетт ее сердце пронзала острая боль. Она положила на грудь руку, как будто это могло помочь.

– Ей было всего три года, – сказала она. – Малышка, вся жизнь впереди.

– Это такая трагедия… – прошептала Пип.

– Да. По своему ребенку никогда не перестаешь страдать. Это пожизненно.

Эвелин наблюдала, как Пип запускает пальцы себе в волосы, как втягивает носом воздух. Казалось, услышанное вызвало у нее очень сильный эмоциональный отклик. Она тоже потеряла ребенка? Поэтому уехала из Лондона? Эвелин было очень любопытно, но сейчас рассказ вела она, поэтому она продолжила.

– Потом умерла Джоан, – сказала она самым безразличным тоном, каким смогла, чтобы не привлекать к этому эпизоду лишнего внимания. – И я осталась здесь. Хотела вернуться в Лондон, к работе, но так и не собралась. Годы шли, шли…

Давно Эвелин не думала о своей жизни в таких словах, давно не отдавала себе отчета, что потеряла столько лет. Сейчас она сполна осознала и эту потерю. Когда не стало Скарлетт, ей было всего тридцать четыре года, впереди было еще больше половины отведенного ей срока, но она предпочла не жить, а выживать. Годы понеслись, набирая скорость, но у нее ничего не менялось. А теперь для изменений стало поздно.

– Мы остались одни с Николасом. Он мой племянник, сын моего брата Питера. Питер тоже, конечно, умер. На шестом десятке, от сердечного приступа. Скоро я тоже умру, дом будет продан, и никто уже не вспомнит, что когда-то здесь жили Маунткаслы.

– Должна вас удивить, – возразила Пип. – Я кое-кого спрашивала о вас, когда пыталась узнать, кому вернуть дневник. Все знают, кто вы такая.

Она тепло улыбнулась Эвелин, желая разбудить ее тщеславие. Оказывается, оно выжило, просто впало в спячку. В душе она осталась актрисой, мечтающей находиться в центре внимания. Даже после стольких лет ее не покидали сладкие фантазии.

– Люди помнят сплетни, – скромно возразила она. – В этом доме за два с небольшим месяца погибли сразу двое людей. У нас маленький городок, у здешних жителей долгая память. Таких вещей они не забывают.

Пип пожала плечами, давая понять, что осталась при своем мнении.

– Вы когда-нибудь выходите? – осведомилась она как бы невзначай, как будто не высовывать носа из дому – обычнейшее дело.

Эвелин обдумала ее вопрос. По характеру она не была затворницей, но теперь уже не помнила, когда последний раз выходила. А, собственно, почему?

– Нечасто, – ответила она. – Как-то не вижу смысла.

– А пройтись по пляжу, полюбоваться волнами? – недоверчиво воскликнула Пип. – Это же в двух шагах, только улицу перейти.

Когда она засела дома? Эвелин уже этого не помнила. Это не было сознательное решение, просто так постепенно вышло. А потом пришла зима, ветер с моря стал рвать одежду, пронизывать до костей, поэтому проще было не высовываться. Ну а дальше…

Все это были, конечно, отговорки. Не чувствуя себя отшельницей, она ею стала или, по крайней мере, казалась.

– Нет, – ответила она Пип. – Больше нет. Раньше – да, но со временем…

– А хотели бы выйти? – спросила Пип.

Эвелин не торопилась с ответом. Хочет ли она? Чувствует ли, что ее жизнь станет лучше, если она опять выйдет за дверь?

Она все еще раздумывала, тогда Пип добавила:

– Я могла бы пойти с вами. Можно было бы прогуляться вместе. Хотите?

Пип опять покраснела, как будто позволила себе больше, чем позволяли приличия. Какая милая девушка, подумала Эвелин. Нынче она в этом убедилась. Неравнодушная, заботливая, достаточно посмотреть, как она помогала на кухне – спокойно, без суеты. Еще почти ничего не зная о Пип, Эвелин не сомневалась, что поймала ее на крючок.

– Да, – лаконично ответила она, удивляясь собственной решительности. – Думаю, что хочу. Сидеть взаперти вредно. Мне и Николас предлагал, – поспешила она добавить, чтобы Пип не подумала, что единственный оставшийся родственник махнул на нее рукой. – Но он вечно куда-то торопится. И потом, у него не хватает терпения на беседу с такой старухой, как я.

Пип понимающе улыбнулась. А что, подумала Эвелин, наклевываются интересные отношения.

– Так что же, Пип, – сказала она, – вы расскажете, почему сами вернулись в Саутволд?

Она сопроводила свой вопрос теплой улыбкой. Она уже немного приоткрыла завесу над своей жизнью, теперь можно было выслушать историю собеседницы.

Пип повернулась и посмотрела на нее в упор, темные глаза уперлись в выцветшие. Прежде чем заговорить, она перевела дух, в горле запершило.

– Я убила ребенка, – произнесла она просто.

38

38

Пип почувствовала, как сгустилась атмосфера в комнате. Угораздило же ее сказать это! Они так хорошо проводили время, а теперь она все испортила.

У нее не было плана признаваться Эвелин, по крайней мере в этот раз, и уж конечно она не хотела вот так ляпнуть самое для себя главное. Она еще никогда не произносила вслух правду о том, что сделала. Все в ее мире всё знали и старались обходить эту тему стороной. Но годы тренировки в суде, все ее речи там, тщательно выстраиваемые для достижения нужного результата, оказались напрасными: на прямо заданный вопрос она дала самый прямой ответ из всех возможных.

Она была бы не прочь взять свои слова назад, чтобы они не висели в воздухе между ней и Эвелин, зарыть их глубоко-глубоко, чтобы обе они больше их не слышали. Сказанное необходимо было как-то смягчить, облечь в более приемлемые слова, как-то растолковать, это походило на спящего дракона, на которого надо осторожно заползать, чтобы он не опалил тебя своим огненным дыханием, не порвал своими чудовищными клыками.

Но сказанного не воротишь. Было уже поздно что-то менять, как бы Пип ни старалась. Ей хотелось отвернуться, спрятать лицо, но вместо этого она смотрела прямо в глаза Эвелин, дожидаясь ее реакции. Реакция могла быть только плохой. Эвелин сама потеряла дочь и знала на собственном опыте, что это значит, какая невыносимая боль сопровождает утрату своего дитя. Она жила с этой болью тридцать пять лет, что по сравнению с этим два последних ужасных месяца в жизни Пип, если не капля в океане ее слез?

После признания Пип на лице Эвелин отражались разные чувства: сначала шок, потом ярость, отвращение, растущее любопытство и, наконец, то, что Пип хотелось принять за жалость.

Обе женщины молчали, взвешивая, что сказать. Эвелин сглотнула, готовя ответ. Сейчас она меня прогонит, мелькнуло в голове у Пип. Только-только наметившиеся зачатки дружбы рассеются, как дым. Поделом мне! Как Эвелин такое вынести после того, что ей довелось пережить?

Пип уже привстала, готовая сама уйти, чтобы Эвелин не пришлось указывать ей на дверь. Так было бы лучше для обеих. Она вернула дневник, это главное. Теперь они могли вернуться в исходную точку и забыть о двух приятных часах, проведенных в обществе друг друга.

– Вы сделали это намеренно? – спокойно спросила Эвелин.

Пип, застигнутая врасплох, не сразу нашлась с ответом. Эвелин пришлось повторить вопрос, в этот раз громче:

– Вы это специально? Вы намеренно убили ребенка?

Пип пришла в ужас. У нее вспыхнули щеки, в горле пересохло, глаза защипало от слез.

– Нет! – Это был писк, а не ответ. – Нет! Конечно, нет. Произошел несчастный случай. Ужасное несчастье. Он выбежал на проезжую часть, прямо мне под колеса. Я не виновата. Так сказали все: полицейские, коронер… Но убийство есть убийство. Если бы не я, он бы сейчас жил.

Пип ждала, что ее захлестнет волной, но ничего не произошло. Обе женщины застыли. Пип ощущала у себя внутри пустоту, за последние месяцы это стало привычным; то же самое чувствовала, похоже, и Эвелин. Она сидела неподвижно, глядя сначала на Пип, а потом она, сочтя это неприличным, перевела взгляд на гору коробок с хлопьями. Капли из кухонного крана мерно ударялись о нержавейку раковины, отмеряя вместо стенных часов бег секунд. Пип не верилось, что она только что услышала этот назойливый звук, хотя он наверняка сопровождал весь их разговор.

Потом Эвелин встала. Ну вот, подумала Пип, сейчас она попросит меня уйти. Она приготовилась подчиниться, но Эвелин поступила неожиданно.

– Пойдемте, – позвала она ее, – я хочу кое-что вам показать.

И она решительно захромала через кухню к двери. Пип не шевелилась, Эвелин пришлось манить ее за собой.

Они прошли по коридору к лестнице, Пип следовала за хозяйкой дома осторожными шажками. Куда они идут? В какой-то момент Пип стало неспокойно за свою безопасность. Но чем Эвелин способна ей навредить? Она такая хрупкая, а Пип молода и сильна, да и вообще, зачем той что-то против нее замышлять? То ужасное, что совершила Пип, никак не навредило Эвелин.

Та уже поднималась по ступенькам, которые тоже были завалены хламом: когда-то, наверное, все это тащили наверх, но потом бросили на лестнице, и теперь завалы представляли опасность.

Наверху Пип увидела дверь в комнату, из окна которой Эвелин тогда, наверное, смотрела на нее. Но их путь лежал не туда, а в другую комнату, в глубине дома.

Взявшись за дверную ручку, Эвелин немного помедлила. Дверь распахнулась, и сердце Пип замерло. Стены в комнате были нежно-розовыми, посередине стояла кроватка со столбиками по углам, тоже розовая, обмотанная белой органзой. Плюшевые мишки и прочие зверюшки были разложены на подушке так, чтобы им было удобнее друг с другом беседовать.