— Общая тусовка в баре, — продолжает Энди, опускаясь на диван. — Все бухие, выпивка на халяву, ситуация вышла из-под контроля…
И напоследок — гулять так гулять! — его «занесло» в чужую постель. Шатался пьяненьким по коридору, а тут бог послал ему доктора Эстелл Ланг, которую он «вообще почти не знал», а она затащила его в номер, раздела догола и принудила к соитию, после чего он, шатаясь и прихрамывая, поплелся на завтрак.
Это, разумеется, я домысливаю, а Энди излагает только факты — что «так вышло», но он был настолько пьян, что вообще ничего не помнит. А может, ничего и не было. Он не уверен.
— А потом, — продолжает Энди, но только потому, что я на него давлю, — мы встретились, просто выпить кофе и поговорить, и как-то закрутилось, черт его знает почему. Мне так жаль, Вив…
Теперь его халат плотно запахнут, и слава богу. Вряд ли бы мне удалось спокойно созерцать его поникший блудливый пенис. Что касается звездной Эстелл, то она, как я понимаю, базируется в Эдинбурге, где и имели место последующие потрахушки. В этом отношении у него все на мази — от Глазго пятьдесят минут на поезде, а его то и дело приглашают на ланчи, презентации и встречи выпускников, и я рада-радешенька, что он меня с собой не тащит.
Иногда он остается ночевать в Эдинбурге, якобы у друга.
— Терпеть не могу мчаться на последний поезд, — сказал муж мне в последний раз.
Подлый обманщик.
— Я все исправлю, — говорит он, заламывая руки, точно пытаясь выдавить из себя всю мерзость. Энди плачет, и я плачу — мы кричим, хлюпаем носами, повторяем одно и то же и возвращаемся в исходную точку, с которой все началось несколько часов назад.
В какой-то момент я беру настольную игру Иззи и швыряю в него. Коробка открывается, и из нее вылетают «блошки». Мы принимаемся их собирать. Когда начинает заниматься рассвет, мне приходит мысль сходить за сигаретами. Но поскольку последний раз я покупала их двадцать четыре года назад, то точно не знаю, куда идти. Кроме того, прежняя прелестная золотистая упаковка отошла в прошлое, и на современных пачках изображены страшные болячки и младенцы в респираторах, что не вселяет оптимизма, и по десять штук уже не выпускают, так что придется брать двадцать, а значит, выкурить все, и тогда я снова подсяду: стану смолить на заднем дворе — к ужасу Тима, Крисси и их сынишки Лудо. А
Когда наступает утро — мы бесновались и рыдали всю ночь, — я начинаю видеть позитивные моменты: к примеру, слава богу, что Иззи осталась у Мейв (интересно, какую установку дала бы Джулз в рамках тренинга личностного роста?). И — по крайней мере, Энди искренне раскаивается.
— Думаю, мне просто польстило, что такая женщина обратила на меня внимание, — бормочет он.
Такая женщина, то есть на несколько порядков лучше его слегка расползшейся и потеющей климактерической женушки?
— Меня просто засосало, — добавляет он.
— А по-другому сказать никак нельзя?
— Прости! Прости!
Я сверлю его взглядом — нервы на пределе, силы на исходе, и одновременно в голове крутится мысль: я вообще когда-нибудь высплюсь?
— Ты сказал, что любишь ее. Учти, я читала вашу переписку.
— Я слегка потерял голову, — говорит Энди, пытаясь меня приобнять. Я его отталкиваю, еще недостаточно отошла для обнимашек. Сейчас странно вспоминать о том, как я мечтала о его объятиях и поцелуях, пока все не открылось.
— Я удалю ее номер, — добавляет он. — Можешь сама посмотреть.
— Делай что хочешь. Разве это имеет значение после того, что произошло?
— Еще как имеет, Вив. — Муж держит телефон так, чтобы мне было видно, как он удаляет номер. — Видишь, его больше нет. Клянусь жизнью, я больше к ней на пушечный выстрел не подойду.
Все еще воскресенье, где-то днем
После ночного безумия мне, естественно, приходится штукатурить физиономию, чтобы выглядеть прилично, когда я отправляюсь к Мейв за Иззи.
— Ты в порядке, Вив? — спрашивает Джулз, обратив внимание на мои припухшие глаза и землистый цвет лица, в то время как Иззи собирает свои вещички в комнате Мейв.
— У нас с Энди произошла разборка, — быстро говорю я. — Ничего, переживем. Я тебе потом расскажу.
В самом деле расскажу, но только не сейчас. Не уверена, что я вообще способна изъясняться связно.
— Мне неприятно тебе это говорить, но ты выглядишь измученной.
— Так и есть. Но, честное слово, я справлюсь.
Хотелось бы верить. Только, черт побери, мы в полной заднице. Четверть века вместе, почти полжизни — произвели на свет двух славных ребятишек и живем в солидном викторианском доме в зеленой зоне на юге Глазго. У нас куча друзей, как общих, так и личных, и хотя в нашем браке не все было гладко, я считала, что мы крепкая пара.
Надо же было так заблуждаться. И почему я ничего не подозревала? К примеру, прекращение интимной жизни.
К счастью, Иззи ничего не замечает — не потому, что наспех наложенная шпаклевка служит мне хорошим камуфляжем, просто она переполнена впечатлениями от дня, проведенного с Мейв.
— Джулз разрешила нам приготовить ужин, — гордо докладывает она по пути домой.
— Здорово, — говорю я, мысленно прикидывая, сколько раз Энди соврал мне за последние несколько недель.
Когда недавно ездил в Эдинбург, якобы на пятидесятилетие своего однокурсника Колина? И до того, когда, помнится, прихорашивался с особой тщательностью для выступления в Национальной библиотеке?
— Мама?
— Да, Иззи?
— Я говорю, хочешь узнать, что мы приготовили?
— Конечно, хочу. — Я беру ее за руку и сжимаю крепко, а она с сияющей улыбкой смотрит на меня.
— Фаршированные помидоры.
— Да ну?! — восклицаю я. Что касается овощей, тут дочка очень привередлива. Под запретом даже горох.
— Они турки, — говорит Иззи. — Эрл — турок.
— Да, зайка, я знаю. И чем вы их фаршировали?
— Э-э, рисом, кедровыми орешками, изюмом…
Сухофруктами — уму непостижимо! На мгновение эта новость затмевает собой даже перепихон Энди с Эстелл Ланг в отеле «Краун Плаза». Каким чудом Джулз убедила детей отведать такие экзотические вкусности? Мы поворачиваем за угол, и на меня снова наваливается жуткое чувство безысходности. Уже виден наш дом — он больше не уютная гавань, он перестал быть прочным и безопасным, теперь это место источает боль и обреченность.
Иззи отпускает мою руку, мчится вперед и забегает в дом. Я захожу следом, вижу, как она бросается на шею отцу, и чувствую, что сердце вот-вот разорвется в груди.
Глава шестая
Глава шестая
Шесть дней спустя: суббота, 23 февраля
И вот что странно: мой доселе равнодушный благоверный вдруг стал ужасно внимательным. Я уже почти привыкла к нашему сосуществованию, когда, находясь под одной крышей, мы живем врозь и взаимодействуем лишь постольку. Так было до недавнего времени. А теперь он бродит за мной по дому, как верный пес, чуть не тыкается в меня носом и, стоит мне ненадолго присесть на диван, сразу мостится рядом. Еще немного, и я стану выводить его во двор справить нужду.
Разумеется, я понимаю, почему он так себя ведет. Тем самым он надеется замять гадкую интрижку с Эстелл. Прежде он не прикасался ко мне неделями — разве что смахивал крошки с джемпера, — так что эта новая линия поведения внушает по меньшей мере беспокойство. Порой я вздрагиваю от его касаний, а однажды развернулась, готовая вцепиться если не в физиономию, то хотя бы в стоп-кран, точно меня лапают в вагоне поезда. Пришлось твердо объяснить, что не стоит целовать меня в шею, когда я отбиваю лед с дверцы морозильника.
Теперь он у нас не только Пусик-Лапусик, но к тому же Мастер-Рукастер — это что-то новенькое. Вешалка, которую я просила прибить не один десяток лет, наконец-то
— Это просто омлет! — рявкаю я.
«Ты солить-то соли, но не пересаливай!» — вертится у меня на языке, но я не хочу, чтобы он думал, будто мы снова на шутливой волне. Я по-прежнему сержусь и в то же время чувствую себя хреново из-за того, что стала такой стервой. Интересно, я останусь ею навсегда?
Куда ни посмотри, обязательно наткнешься на статью о том, как «стать лучшей версией себя». А я возле Энди, твердо вставшего на путь исправления, похоже, превращаюсь в