– И Мэри, и Торп реальны. Для Мэри ты создал картину, которую мы так и не решились ей показать. – Она кивнула в ответ на удивленный взгляд Чада: – Да, ты не единожды пытался открыть ей правду. Эта работа находится здесь же, в хранилище.
– Я видел ее…
– Что касается Энди… Он – твой единственный друг.
– Эй! – выкрикнула Эвет и состроила недовольную мину.
– Хорошо, Эвет и Торп – твои настоящие друзья. Но именно Торп знает тебя столько же, сколько и я. Его преданность вызывает мое восхищение, ведь, кажется, в отрочестве вы не были близки.
– Но он мой куратор, – забормотал Чад, качая головой. – Аманда…
– Мне жаль, милый. Однажды в приемном покое ты видел некую посетительницу, с ней был молодой человек. Ты так долго смотрел на эту пару, что я предположила, что, возможно, они станут героями твоего нового перехода. Так и вышло. Возможно, именно их ты представил себе как Аманду и Шейна.
– Перехода?
– Путешествия. – Она подкрепила слова весомым кивком. – Такое случается не впервые, Оскар. Ты уходил десятки раз и всякий раз возвращался, чтобы потом, сидя вот так, задавать одни и те же вопросы. Я привыкла. Все к этому привыкли: врачи, медперсонал, даже крошка Эвет, которая у нас всего год, уже успела увидеть два твоих превращения.
Арлин склонилась к Чаду и, взяв его голову в ладони, пристально посмотрела в глаза. Запах ее тела растревожил смутные воспоминания и позабытую жажду близости.
– Что ты помнишь обо мне, Оскар? Что ты можешь рассказать о времени, которое мы успели провести вместе? До того, как ты попал в Бетлем.
Руки Чада беспокойно заметались по полу, словно он пытался замести собственные следы.
– Не волнуйся. Не торопись.
– Я помню, что когда-то у меня был отец, – сглотнув, тихо проговорил Чад. – Он был добрым и часто плакал. У него было много морщин – наверное, сколько их сейчас у меня. – Он провел рукой по лицу.
– Что еще?
– Помню, как стоял на мосту, по озеру плавали утки, я бросал в воду комья хлеба, к ним собирались рыбы. Со мной рядом был кто-то еще. Девушка. Да, там была девушка, с белой лентой в волосах. Она тоже бросала хлеб и смеялась от того, что я пытался забрать его губами из ее рук.
– Я любила эту ленту, – с мечтательностью в голосе отозвалась Арлин. – Как и гулять с тобой. Нам было хорошо, Оскар.
– Кажется, да.
– Поверь мне. Это было так замечательно, так правильно! Плевать, что мы успели сходить всего на одно свидание! – Она нервно улыбнулась. – Я никого не любила так, как тебя, и я тороплюсь сказать об этом. Пока у меня есть эта возможность.
– Как мы познакомились?
– Ты увидел меня в церкви, где проповедовал твой отец. Стоял летний день, ты был одет в парадный сюртук, и вид у тебя был такой, словно ты провел у умывальника все утро. Ты показался мне опрятным и честным, держался прямо и ни на кого не глядел. Но я чихнула, да так громко, что твой отец на секунду прервал проповедь. – Арлин смущенно хмыкнула. – Ты посмотрел в мою сторону и не смог сдержать улыбки. А после проповеди все высыпали на улицу, и ты встретил меня у входа, где я разглядывала витраж. Ты сказал, что, прежде чем рассматривать произведение искусства, нужно сделать три вздоха. Уж не знаю, где ты вычитал это правило. А потом предложил мне прогуляться к мосту. Я спросила разрешения у матери, и она дала согласие, ведь ты был сыном священника. – Арлин мечтательно вздохнула. – То была прекрасная прогулка! Ты сумел вдохнуть красоту в каждое встреченное нами деревце, каждому камню ты придал смысл, а речку наделил способностью говорить. Мы слушали журчание воды, и ты читал стихи.
– Я помню…
– Все было слишком настоящим, чтобы позволить этому превратиться в воспоминание. У нас было так мало времени, и все же у меня появилось так много! Любовь… Я последовала за тобой сюда, в Бетлем, ведь и ты любил меня, полюбил с первой минуты, я видела это в твоих глазах. Я чувствовала, что не могу позволить этому окончиться. Не думай, что я потратила впустую сорок лет своей жизни, хоть мне и пришлось побороться за право находиться с тобой рядом. Я ни о чем не жалею и вновь прошла бы этот путь, не усомнившись.
– Никто не может быть столь преданным. – В глазах Оскара блеснули слезы.
– Отчего же? – Арлин добродушно пожала плечами. – Только лишь потому, что другой не способен ответить взаимностью? Какая же это тогда любовь! Все, чего мне хотелось, – это чтобы ты не остался в одиночестве.
– Но я одинок, Арлин, бесконечно одинок. Одинок всем сердцем, и в нем нет любви, а иначе бы я знал! – вскричал он отчаянно.
– А зачем, по-твоему, ты выдумал Аманду? Это ведь шанс снова пуститься в путь, дать себе возможность ответить согласием, принять чью-то любовь. Пусть и в воображаемом мире.
– Но я отверг ее, Арлин. – Оскар помотал головой и обхватил ее руками, как от боли. Он растерянно водил глазами вокруг. Монотонное гудение ламп раздражало его. – Почему я вновь и вновь отвергаю любовь?
– Потому что твое место там. – Она кивнула в сторону провисших от тяжелого груза стеллажей. – Среди твоих картин, образов, которые ты получаешь из иного мира. Ты не согласился познать искусство лишь с одной стороны, твое творчество оборотно, оно слишком глубоко для нынешнего времени. Быть может, когда-нибудь его сумеют оценить… Ты всегда знал, что мир, залитый лишь светом, неполноценен, и предпочел радости грусть, она позволила тебе отыскать сокрытое. Ты научился переправляться на другие берега и получать спрятанное за изнанкой человеческой души. Ты проводник, Оскар. А любовь, что ж, по большому счету – это всего лишь чувство.
– Но я не выбирал этого! Я хотел бы прожить обычную жизнь, как все остальные!
– Боюсь, что это решать не тебе. Нельзя спланировать собственную жизнь, ведь, крепко взяв вожжи в руки, мы перестаем смотреть по сторонам. Все просто. – Она улыбнулась уголками губ.
– Я могу это контролировать!
– Ах, дорогой. Такое бывало множество раз. Всякий раз, уходя от меня в свой заново созданный мир, ты хочешь попробовать стать обычным. Засыпать и просыпаться простым человеком, со слабостями и радостями, незамысловатыми удовольствиями жизни. Ты хочешь ощутить жажду славы, поиграть с тщеславием, но все это тебе чуждо. Вновь и вновь ты делаешь один и тот же выбор. Ты
– Я могу поступить иначе!
– Нет. Ты не сумеешь. Тобой движет слишком могучая сила, чтобы совладать с нею. Тобой правит гений, и его проявление очевидно. – Арлин улыбнулась. – Ты нуждался во вдохновении и отправлялся туда, где мог добыть искомое. Ты путешествовал вне собственного тела, с помощью разума вскрывал тайны мироздания, трогал запретное. Но ты всегда предпочитал наш мир другим, пусть и проводил с нами совсем немного времени.
– Так, значит, я все-таки написал автопортрет…
– Всего один. Но им ты лишь подтвердил то, что я всегда знала.
– Почему я такой? – сокрушенно спросил Оскар.
– Если гений не проявляет себя и ничего не требует, какой же это гений? Твоим единственным препятствием был здравый разум, и ты расправился с ним. Раз за разом ты выбирал уходить в долину, полную теней, и скоро я вновь тебя потеряю. Ты здесь ненадолго. Эти краткие периоды, когда ты говоришь со мной, – маленькая вспышка перед очередным скачком, который совершит твое сознание. Только истинные творцы кладут все на алтарь искусства. А ты есть не кто иной, как гениальный художник, бесстрашный воин, величайший из творцов.
– Прости, Арлин, прости, если сумеешь.
– Я горжусь, глядя на тебя, стоящего на авансцене великого искусства, но я знаю, что свет этих прожекторов тебе невыносим, скоро ты спрячешься в свое укрытие, вновь станешь безмолвным. Мне нужно лишь время, чтобы подготовиться к этому. Это всегда немного сложно. – Из ее груди вырвался тихий стон.
– Останови меня, – прошептал Оскар, дрожа от ужаса. – Арлин, умоляю, сделай что-нибудь. Дай мне лекарство, силу, какое-нибудь слово, способное вернуть меня.
– До сей поры в переходах тебе помогал запах растворителя. Но, возможно, и он скоро перестанет действовать.
– Я не хочу уходить, мне хорошо здесь, с тобой, я больше не желаю рисовать, не желаю видеть кошмарных созданий. Я хочу остаться! Прошу, помоги мне! Пусть мне приносят чашку кофе с утра, хочу есть булочки и умываться холодной водой, умоляю, не отпускай меня!
– Мой милый, любовь моя… Думаешь, я не пыталась? Все эти годы я применяла к тебе так много разных методов, выписывала препараты, которые боятся назначать самые прогрессивные врачи, разрабатывала собственные механизмы терапии. – Она подалась вперед: – Помнишь, как я рассказывала тебе о храмах и жрецах? Секрет в том, Оскар, что медицина произошла вовсе не из снов.
– Из чего же?
– Конечно, из любви. Из желания спасти близкого, продлить его пребывание в этом мире. Все это берет начало только в сердце… У меня хватит сил, но я так долго старалась… Ничего не помогает. Лишь только твое сознание откликается на манипуляции, как подсознание берет верх. Оно не отпускает тебя.
– Попробуй снова.
– Не сомневайся. Я буду пробовать и никогда не оставлю попыток сберечь тебя. Но ты ускользаешь, словно тень, проходишь сквозь пальцы и таешь. Я видела это слишком много раз… – Она судорожно выдохнула. – Но в этот раз все иначе. В этот раз приступ длился, как никогда, долго. Несколько месяцев, Оскар.