– Вот как?

Возможно, запирая скрипучий ящик, доктор не услышал последних слов. Выпрямившись, он сказал:

– Я хотел избавить пациентов от страха смерти. А вы знаете, что меня именно поэтому с позором выгнали из больницы? Главный врач был важным лицом в Англиканской церкви и из-за атеистической пропаганды просто дал мне пинка.

– Вы не рассказывали. Но все к лучшему. Если бы вас не уволили, вы бы сейчас не сидели рядом как мой врач. Кстати, я не атеист. Мне уже пришлось объясняться с вашим Марксом.

Доктор поморщил нос, возвращая таким образом вечно сползающие очки на место. На лбу у него прочертились две глубокие морщины. Глядя на огонь, Беккет спросил:

– Если не нужен Создатель, нужен ли тогда Бог?

– Позвольте мне переформулировать вопрос. Если Бог есть, какую роль Он играет в эволюции? Не может ли быть так, что Он проявляется не в чудесах, а в законах природы?

Разговор оборвался. В том числе и потому, что у Дарвина слипались глаза. Коротко поворчала Полли. Дарвин поворчал в ответ, а после довольно продолжительной паузы сказал:

– Интересно, будет ли мне позволено что-то понимать во время смерти?

Доктор Беккет оставался до наступления темноты, потом ускакал. В конце улицы, почти у самой церкви, он сбавил темп. Обернулся и вспомнил вопрос, который Дарвин обратил к нему на прощание, в дорогу: «Вы ведь не относитесь к тем, кто считает, что у них на все есть ответ?»

В гнетущем молчании почти ничего не ели. Около восьми Джозеф убрал посуду. От страха перед ночью у Эммы пропал аппетит, а Чарльз отказался идти в столовую, объяснив это тем, что не в силах больше выносить тиранию своего метеоризма. Почти сразу после еды съеденное, переворачиваясь в животе, начинает давить снизу на сердце. Эмма уже не возражала против такой анатомии, она видела, что муж очень слаб, и не хотела спорить.

Чарльз при свете каминного огня остался в гостиной, а в ногах у него примостилась Полли. Дверь была открыта, хозяин хотел слышать кухонные звуки.

Эмма, что раньше ей и в голову не пришло бы, решила помочь Джозефу и взялась отнести на кухню свою нетронутую тарелку с бараниной. Ее явная несобранность опечалила дворецкого. Она нарушила весь порядок между кухонным столом и плитой, да к тому же упустила убежавшее молоко, которое хотела подогреть для Чарльза. Кухарка была рада, когда хозяйка удалилась из ее епархии.

Идя по длинному коридору, Эмма жонглировала полной до краев, слишком горячей кружкой. Она забыла поднос и едва справилась. С обожженными пальцами она вошла к Чарльзу, который, к ее облегчению, выпил молока, как следует плеснув туда бренди. Когда Эмма, как обычно в последние дни, собралась проводить его наверх, он, решив остаться, воспротивился, будто капризный ребенок. На вопрос, трудно ли ему подниматься по лестнице и поэтому он не хочет наверх, Чарльз промолчал.

Эмма велела принести подушки и одеяла, а Чарльз, набросив на плечи любимый кашемировый плед, перебрался в кабинет. Его сопровождала Полли, идя очень близко и несколько раз коснувшись его щиколоток. Потом она растянулась у дивана, не удостоив свою корзину и взглядом. Дав Чарльзу лекарство, Эмма, в соответствии с врачебным предписанием, дополнительно положила ему на язык три шарика. Рассосав их, Дарвин пробормотал, что действительно очень высоко ценит Беккета, но эти шарики принимает только ради доктора, не имея ни единого атома веры.

Ночью Эмма пару раз тихонько заходила в кабинет и подкладывала дров. Спал он или просто не хотел говорить, она не поняла. Но Полли точно не спала. Отблески огня светились в ее глазах, голова, как всегда наискосок, лежала на лапах. Иногда слышалось собачье сопение.

Когда Эмма заглянула к Чарльзу утром, он был чуть не в панике.

– Сердце скачет! Только что еще неслось галопом. Потом вдруг резко замедлилось, а теперь я его вообще не чувствую.

Дрожащими пальцами он искал пульс. Быстро поцеловав задыхающегося мужа, Эмма положила большой палец на сонную артерию, как делал доктор Беккет.

Потом велела принести из гостиной столик, за которым они обычно играли в нарды, поставить его у дивана и накрыть завтрак здесь. Джозефу было трудно найти нужные слова. Он говорил то про длинную зиму, то про наступающую весну. Эмма же не столько ела тост, сколько крошила.

Часы тянулись медленно. Чарльз говорил мало. Эмма отсчитывала капли и шарики, заставляла его побольше пить, с нежностью, а заодно проверяя температуру, гладила ему лоб, что столько раз делала бесчисленными ночами, сидя у постели детей. Иногда пальцы Чарльза казались ей совсем бескровными, и она осторожно их растирала. Засыпая под воздействием морфия или испытывая ощущение нехватки воздуха, случалось, он испуганно вздрагивал от прикосновений. Пару раз, когда Эмма массировала живот, урчал, как старый кот.

К обеду ему неожиданно стало лучше, щеки порозовели, и он пошутил, что еще раз обвел смерть вокруг пальца. Наверное, после обеда стоит попытаться выйти в сад. Так не хватает свежего воздуха. Эмма быстро прошла к окну, распахнула его. Момент настал, решила она.

– Чарли, представь, что я узнала позавчера. Помнишь мистера Хэммонда? – Ее голос стал звонок, как у взволнованной девушки. – Мистер Хэммонд, ну, ты помнишь, конечно, с шестью детьми. Так вот, он умер, или, скажем, почти умер.

Чарльз вопросительно посмотрел на нее.

– Грипп дал осложнение в виде тяжелого воспаления легких, и его пришлось положить в больницу. Там он сразу потерял сознание, а через несколько часов остановилось сердце и дыхание. Его отнесли в мертвецкую, чтобы потом переложить в гроб.

Чарльз не понимал, зачем в его нынешнем состоянии Эмма рассказывает ему историю про покойника.

– А в мертвецкой он открыл глаза. Никто точно не знает когда, поскольку с ним никого не было, в любом случае он вернулся к жизни. – Эмма говорила все быстрее, зная, что у нее есть только этот единственный шанс. – Представь себе состояние бедной миссис Хэммонд! Сначала ее извещают, что муж умер, она несется в больницу, а потом он берет ее за руку и рассказывает о чуде.

Чарльз шумно выдохнул и закрыл глаза.

– Он рассказал, что душа его вышла из тела и с легкостью парила в месте, которого он никогда не видел. Там совершенно бесшумно двигались почти прозрачные существа. – Эмма ненадолго умолкла, не осмеливаясь посмотреть на Чарльза. – И представляешь, повсюду цветы, при его приближении тут же раскрывающие лепестки. Птицы со сверкающими перьями пели небесные мелодии, летали бабочки. И самое прекрасное: его сердце преисполнилось любовью и теплом. – Эмма боролась с подступающими слезами. – Чарли, нас ждет рай, я всегда знала. Но теперь знакомый нам человек сам побывал там и вернулся, чтобы все рассказать. У тебя еще есть время. Ради меня. Ради наших детей. – Чарльз видел, как ее шея пошла красными пятнами, захватившими и щеки. – Хочешь, я пошлю за Томасом Гудвиллом? Он благословит тебя. Бог простит тебе твои грехи.

И он кивнул.

– Я известила детей, – с облегчением сказала Эмма. – Ближайшие дни мы будем все вместе.

– Как раньше, – отозвался Чарльз.

Около двух часов в кабинет вошел священник. Попросив Эмму оставить его наедине с другом, он уселся на табурет возле дивана и стал ждать, поскольку Дарвин спал.

Эмма вышла из дома и в садовых сапогах Чарльза, для нее слишком больших и всегда стоявших наготове у двери, прошла по лужайке, покрытой мокрым снегом. Она ненадолго остановилась у сломанного дуба, двинулась дальше, но споткнулась о червяковый камень, потеряв при этом один сапог. Эмма чуть не плюхнулась на камень, однако удержалась, балансируя на одной ноге, снова надела сапог и сделала круг по песчаной дорожке, где не ходила уже много лет.

Вернувшись в дом, она увидела, что дверь в гостиную по-прежнему закрыта, и уселась ждать в салоне. С влажными волосами и промокшей ногой Эмма с надеждой смотрела в каминный огонь.

Наконец Чарльз проснулся.

– Томас! Хорошо, что вы пришли. – Он протянул священнику руку, которую тот с чувством пожал. – Вы прекрасно знаете, в некоторых вопросах мы с вами расходимся; так, вероятно, тому и быть. Если только вы не перемените вашу точку зрения. – Лежа на подушках, Дарвин озорно взглянул на Гудвилла и обрадовался, увидев у того в глазах улыбку. – Я просто хочу с вами по-дружески проститься. Пожалуйста, поймите меня правильно.

– Но вы ведь не станете возражать против благословения друга.

– Нет, не стану. Мне еще хотелось бы вас кое о чем спросить, дорогой Томас. Обещаю, это останется между нами. Вам не тягостно видеть, как неверующие вроде меня поджариваются в аду? Представлять, как такие, как я, подвергнутся вечной каре? Я просто не постигаю, как незлой человек может хотеть, чтобы христианское учение было истинным. Оно омерзительно!

– Но ведь недавно, за тем неописуемым ужином, вы сами назвали себя теистом, мой дорогой, не забывайте.

– О нет, я не забыл. Я говорил серьезно. – Прежде чем продолжить, Дарвину пришлось отдышаться. – Наблюдая свою жизнь с этой точки зрения, я замечаю, что, лучше понимая законы природы, в самом деле становлюсь несколько религиознее. – Он откинул одеяло и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. – Так что изучение природы может не только уничтожить религиозные в библейском смысле чувства, но и пробудить новые.