На следующее утро, 26 апреля 1882 года, с Темзы поднимались клубы тумана, смешанного с вонючим угольным дымом. Лондонцы, не в первый раз за эту весну, подняли воротники пальто и старались глубоко не дышать. Как и джентльмен, протискивавшийся по Абингдон-стрит, который, когда экипаж приблизился, оказался пожилым коренастым мужчиной. Через пару метров доктор Беккет смог разглядеть над черным пальто седую гриву, а по обе стороны воротника – пышную бороду; ее курчавые кончики тонули в пропитанном частичками сажи тумане как старый мох. Пальто помнило лучшие времена.
Доктор остановился.
– Мистер Маркс, доброе утро! Куда держите путь?
– Полагаю, на ту же comedy, куда и вы, если я правильно интерпретирую вашу черную ленточку.
– Подсаживайтесь. Я же знаю, как вы любите гулять по лондонскому туману. Как ваши дела? Вы уже давно за мной не посылали. Надеюсь, это хороший знак? – Доктор Беккет открыл дверцу.
– Я бы так широко не замахивался. Я sleepless, много кашляю и прощаюсь.
– Прощаетесь?
– Сегодня вечером уезжаю в Алжир. Надолго. For long time. Солнце и Средиземное море пойдут мне на пользу. – Маркс залез на подножку, постоял, чтобы отдышаться, и с кряхтением опустился на сиденье. – Доктор, которому я доверяю, рекомендовал мне такую поездку еще несколько месяцев назад.
Беккет улыбнулся.
– Я очень рад. Это будет полезно вашим легким. И коже. Время от времени ложитесь на солнце, раздевшись до пояса.
Маркс согнулся на сиденье, от него пахло холодным сигарным дымом.
– Моя жена умерла четыре месяца назад, но я не в силах дать согласие на ликвидацию her things и letters, поэтому лучше ликвидируюсь сам. For a while.
Доктор Беккет выразил свои соболезнования. И вспомнил Ленхен. Тут Маркс сказал:
– Наша обычно такая крепкая Ленхен тоже больна.
Они помолчали. Доктор далеко не сразу осмелился сменить тему.
– Зачем вы идете на похороны Дарвина, позвольте спросить?
– Такой спектакль не каждый день дают. – Маркс оживился. – Вы могли себе представить, что англикане опустят еретика в землю Вестминстерского аббатства? Вот они, reasons, почему в стране рождения капитализма до сих пор нет революции. Буржуазия заигрывает с дворянством, рабочие совокупляются с буржуазией, ученые – с англиканами. Или англикане с учеными. Школа british politics! – Маркс крутил намокшую бороду, бронхи насвистывали обычную мелодию. – И Дарвин тоже выступал на этой сцене. Десятилетиями гнул спину перед church и своей Эммой.
– Может быть, стоит принять во внимание, что мистер Дарвин всю жизнь находился в поиске?
– Бросьте. Он был оппортунистом, а оппортунисты всегда на коне.
– Прошу вас, аккуратнее. Мистер Дарвин не любил споров. Это плохо? У всех своя душевная организация. А как, собственно, у вас сложилось такое мнение?
– Я слышал собственными ушами.
– Вот как?
– Разве вы не знаете, что я туда ездил?
– Нет. – Беккет решил прилгнуть. Резкость Маркса его сегодня отталкивала. Кроме того, доктора интересовала версия коммуниста.
– Осенью я присутствовал на ужине в Даун-хаусе. Мой зять был приглашен и протащил меня. Я подумал – why not? Но Дарвин всем действовал на нервы своими
Доктор обрадовался, когда экипаж остановился. Они сошли и тут же, не сказав больше ни слова, оба мрачные, разошлись, поскольку Беккет направился в самую давку на паперти и растворился в толпе. Здесь скопились роскошные шестиместные кареты, наемные экипажи и пешеходы. Иногда какая-нибудь лошадь в сутолоке начинала нервничать, ржать и роняла свои яблоки.
Большинство прибывших предпочитали сойти с экипажа и пройти последние метры пешком. Они пробирались между повозками, опустив глаза и приподняв юбки, чтобы не дай бог не запачкаться. Запах загнанных, потных коней, от которых поднимался пар, смешивался с женскими духами, и доктор Беккет еще ускорил шаг. В это утро давал о себе знать желудок.
Когда двери Вестминстерского аббатства ровно в одиннадцать часов открылись, в них устремились две тысячи человек. В сопровождении послов России, Германской империи, Северо-Американских Соединенных Штатов, Италии, Франции к своему месту торжественно прошествовал мэр Лондона. Кивали друг другу члены палаты лордов. Появились епископы, деканы, в последние дни при общении с прессой соревновавшиеся в том, кому удастся найти более примирительные слова. Торопливо проходили представители палаты общин. Геологи, ботаники, палеонтологи направлялись к скамьям, отведенным для ученых из Оксфорда, Кембриджа, Эдинбурга и некоторых других университетов. По продольному нефу, отложив срочные заседания, спешили судьи. Члены Королевского общества здоровались с министрами, которых также собралось немало. Не явились только королева и премьер-министр. Вот оно, истинное малодушие британской монархии, шепнул русский посол прусскому. Виктория, пришедшая проститься с Дарвином, – было бы нечто!
Эмма, понимая, что не выдержит всего этого мельтешения, тоже осталась дома. Лишь после долгих колебаний она дала свое согласие на государственные похороны. Ей трудно было отказаться от тишины даунского кладбища, о которой Чарльз мечтал незадолго до смерти, и решиться на высочайшее признание, каким только Англия могла удостоить посмертно.
Она знала о глубокой травме Чарльза, связанной с тем, что королева Виктория не пожаловала его дворянством. Особенно если учесть, сколько посредственностей получили право именовать себя британскими сэрами. Дети в конечном счете пришли к единому мнению, что погребение отца в пантеоне самых важных представителей империи следует предпочесть всему остальному. Тем более что декан Аббатства намеревался поместить прах Чарльза Дарвина рядом с сэром Исааком Ньютоном. Детей активно поддержал Фрэнсис Гальтон, сначала забросавший аргументами Эмму, а затем священника Дауна.
И все же Эмма колебалась. Представление о том, как в Аббатстве тысячи и тысячи людей скоро будут топать по голове Чарльза, преследовало ее даже в снах.
Ровно в двенадцать зазвонили колокола, и оживленное перешептывание прекратилось. Вестминстерское аббатство было забито до отказа. Родные и самые близкие друзья стояли у гроба в боковой капелле, и, когда хор запел «Я Воскресение и Свет», похоронный кортеж во главе с епископом двинулся в путь. За ним шел Уильям – старший сын, представляющий Дарвинов и Веджвудов. В метре от него – Джозеф.
Процессия двигалась мимо надгробий королей, герцогов и поэтов через освещенный свечами хор к алтарю.
Пока семья и носильщики усаживались в передних рядах, епископ торжественно преклонил перед гробом колени. Еле заметная улыбка скользнула по лицу Уильяма.
Доктор Беккет тоже не пропустил этого жеста. Как бы он хотел верить в то, что душа покойного еще несколько дней парит над окоченевшим телом и Дарвин может все видеть.
Уильям замерз. На улице шел то снег, то дождь, и головой он чувствовал ледяное дыхание древних стен. Уильям терпеть не мог сквозняки. Особенно когда нельзя закутать голову. В то время как Эмма дома играла хорал Баха «Иисус да пребудет моей радостью», он скупыми движениями снял черные перчатки и аккуратно положил их на лысину, боясь простуды больше, чем насмешек.
Наконец епископ встал и повернулся к участникам траурной церемонии. Прежде чем открыть рот, он впился глазами в оригинальный головной убор Уильяма и безотрывно смотрел на него, так что все больше людей украдкой поглядывали в ту сторону. Доктор Беккет тоже попытался незаметно проследить за взглядом епископа, и, когда понял, ему пришлось приложить усилия, чтобы громко не расхохотаться. Значит, ипохондрия тоже наследственная.
Тут он услышал, как епископ назвал Дарвина «национальным святым», и еще:
– Такого погребения пожелали мудрейшие из соотечественников мистера Дарвина. Было бы ошибкой уступить голосам, разжигающим конфликт. Я имею в виду конфликт между познанием природы и верой в Бога. Не мистер Дарвин виновен в нем. – Епископ настроился на торжественный тон, нравившийся ему самому, собственные слова влекли его. – Его погребение в лоне нашей англиканской церкви – кульминация гимна примирению, который здесь и сейчас поет объединенный хор веры и науки. – Епископ коротко обвел взглядом неф и опять вернулся к голове Уильяма. – К слову, хотел бы заметить, что регулярные вопли атеистов, когда появляется описание очередного закона физики, астрономии или биологии, лишь дым, а он быстро рассеивается. В действительности возвышенные истины биологии и физики… – Епископ выдержал театральную паузу, – …безвредны. – Он вскинул руку, указав на надгробие Ньютона. – Каждый образованный человек узнает в законах природы руку нашего христианского Бога. В этом смысле Чарльз Роберт Дарвин повысил авторитет Англии в мире. Как и сэр Исаак Ньютон. Оба служили нашему Создателю, открывая людям красоту законов природы.
Епископ поклонился гробу, и тут послышался громкий голос:
– Ложь! Все ложь! Дарвин не верил ни в какого Создателя! Он верил в слепой случай! Я протестую…
Дальше прозвучало неразборчиво. Можно было еще понять слова «святоши» и «скандал».
Два церковных служителя с развевающимися полами фраков бросились назад и попытались заставить замолчать и вывести на улицу вспрыгнувшего на скамью молодого человека. Они хватали его за руки и за одежду. Тот сумел вырваться и побежал по центральному нефу. У западных дверей он остановился и прокричал: