– Чибаба![78] – с трудом выдавила я.

– Глупая девчонка. Думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься с моим мужем? Быстро иди и застирай покрывало!

Она говорила тихо, но слова её воспринимались как крик, отдаваясь звоном в ушах. За дверью послышалось шуршание – это Бо Хамфри перебирал газеты, подслушивая. Я смотрела, как шевелятся тётушкины губы, а перед глазами стояло лицо Бо Хамфри. Я чувствовала его отвратительный запах. Слышала его надсадное кряхтенье в момент кульминации. Тётушка всё говорила и говорила, а я видела слюну, собравшуюся в уголке его открытого рта, видела жёлтые от табака зубы. Лицо Бо Шитали белело в вечернем сумраке, а я видела, как вытекает из меня белая слизь и пачкает трусики. Этот запах не выветривался, сколько бы я ни мылась. Я застирывала бельё до дыр, а потом выбрасывала, а новое мне никто не купит. С чего-то он придумал, будто я стараюсь угодить ему. Он хвалил меня, даже благодарил и называл хорошей девочкой. Бо Шитали всё не умолкала, комната закружилась перед глазами, и какая-то неведомая сила заставила мою руку подняться и ударить Бо Шитали по лицу.

– Что? – Тётушка аж задохнулась от возмущения. – Знаешь что… Уби-бирайся вон из моего дома. Ты хочешь отбить у ме-меня мужа, вот что! – Все эти слова она произнесла на английском – так велика была её ненависть ко мне.

Оставшись в комнате одна, я опустилась на стул, не зная, что делать.

Могу ли я вернуться в наш старый дом, где из-за забора восходит солнышко?

Но там уже наверняка живут другие люди.

Может, меня приютит Бана Муленга? Всё-таки мамина лучшая подруга, она всё поймёт.

Нет, это невозможно. Она даже не приехала на мамины похороны, ни разу не навестила нас в Матеро. Я ей не нужна.

Может, попросить помощи в школе? Но как я появлюсь в таком виде перед учителями? Моя форма пришла в полную негодность, и у меня даже нет приличной обуви.

Да меня просто на смех поднимут.

Куда ещё я могу податься? Никуда.

Напуганная до смерти, я вышла во двор и стояла там одна в полной темноте. И вот, когда отчаянье моё достигло крайней степени, появился мой брат Али. Он просто взял меня за руку и сказал: «Пойдём отсюда, сестрёнка».

То ли потому, что впервые за долгое время он был так добр со мной и сказал хоть что-то вразумительное, то ли у меня просто не было выбора, но я молча кивнула и пошла за братом. Когда мы вышли на трассу, полил дождь.

Али привёл меня на другой конец города. Насквозь промокшие, дрожа от холода, мы спустились под какой-то мост. Там горел костёр, а вокруг него сидели беспризорные дети. По мосту громыхал дождь, но тут было сухо и относительно тепло. Увидев нас, ребята сначала заулюлюкали, а потом кто-то из них крикнул:

– Да это ж Али!

– Народ, это моя мфана ванга, – сказал на ньянджа Али. То есть он представил меня как свою младшую сестру, соврал и глазом не моргнул. Мы стали знакомиться. Али назвал имя каждого, но у меня так стучали зубы от холода, что я мало что расслышала.

Али засунул руку в карман и вытащил бутылочку из-под глицерина. Потряс её, понял, что там пусто, и бросил бутылочку на землю. И тогда высокая худая девочка протянула ему свою бутылочку из-под какого-то косметического средства. Кивком Али предложил мне сесть рядом с девочкой. Он поднял с земли щепку, отвинтил крышку с бутылочки и вылил на дощечку немного густой и маслянистой жидкости. Кто-то щёлкнул зажигалкой и поджёг дощечку. Али поднёс её к носу, глубоко вдохнул пары и передал дощечку мне. Мой младший брат. Я насмехалась над ним, опекала его, нерадивого, а он пришёл и спас меня. Я принюхалась, а потом сделала глубокий вдох. Резкий запах шибанул в нос, и закружилась голова. Но потом по телу разлилось убаюкивающее тепло, и мне резко захотелось спать.

– Ну вот, а ты не верила, сестрёнка, – улыбнулся Али. – Не такая уж и плохая дрянь. Просто приглушает чувство голода и согревает.

У Али заплетался язык, но он говорил на ньянджа и не сделал ни одной ошибки.

Я пришла сюда такой уставшей, и клей не просто согрел меня. На какое-то время он сжёг все мои воспоминания. Со счастливой улыбкой я прислонилась к брату и заснула глубоким сном без сновидений.

Глава 13

Глава 13

Прежде они для меня просто не существовали – группа подростков на Индепенденс-авеню, что возле церкви адвентистов, оборвыши, слонявшиеся вдоль Чачача-роуд, или ребята, живущие под мостом на Грейт-Ист-роуд, а также возле Каирской дороги. Они были повсюду, но я их не замечала, пока не стала такой же, как они. Мы не были похожи на персонажей с предупреждающих плакатов на тему «Не давайте милостыню бродяжкам». На подобных плакатах обычно изображали беременную женщину со стайкой детей. Женщина стоит с протянутой рукой в ожидании милостыни от какого-нибудь благополучного гражданина. Но дети эти совсем не были похожи на нас. Чистенькие, черноволосые дети в ярких одеждах. Джинсы у мальчиков разодраны на коленках ради моды. Глаза у таких детей – хитрющие, и в них нет грусти или чувства потерянности. Подошвы их босых ног – гладкие, едва покрытые пылью. «Не давайте милостыню бродяжкам». Но они не были бродяжками, потому что настоящих бродяжек на плакат не поставишь. У бродяжек Лусаки – обветренные лица в прыщах, ловкие руки, потухшие глаза, потрескавшиеся губы, а волосы изъедены стригущим лишаём.

Я вовсе не похожа на них, я не такая, как они. Так думала я, когда в первый раз понюхала клей и заснула под мостом, заменившим мне крышу над головой.

Утром я проснулась от движения транспорта и обнаружила, что кто-то стянул с моих ног тенниски. Надо же было так вырубиться. Оказывается, пока я спала, меня к тому же одолели насекомые, и я расчесала кожу до крови.

– Низабунгу аба, – со смехом сказали ребята, указывая на меня. – У неё кожа как у белого человека – непривыкшая к насекомым.

А ещё у меня саднило горло и голова была как чугунная. Выбравшись на лужайку, я присела возле дерева, надеясь, что все неприятные ощущения пройдут. Подошёл Али и популярно объяснил, как это работает. Просто мой организм ещё не приспособился к воздействию клея, на адаптацию потребуется какое-то время.

– Это как? – не поняла я.

– А вот так, – рассмеялся Али и пошёл с остальными «на работу». «Работа» заключалась в попрошайничестве на дороге. Когда загорается красный свет, нужно подбежать к машине, постучать в стекло, скорчить несчастную мину и ждать, что тебе подадут пару банкнот.

Горло моё немного прошло, в голове просветлело, но накатил ужасный голод, он просто пожирал меня изнутри. Стараясь не думать об этом, я побежала к остальным и тоже попыталась попрошайничать. Только ребята шарахались от меня и старались держаться подальше: хоть я и была сестрой Али, как бродяжка доверия не вызывала, а значит, отпугивала клиентов. «Тебе надо ещё немножко запаршиветь», – шутливо объяснил Али.

Одна из девочек, получив пару банкнот, тайком убежала и вернулась, облизываясь, как сытый котёнок. Только тут я увидела, что на ней мои тенниски. Я побоялась потребовать их обратно, так как не знала здешних правил.

– Не расстраивайся, сестрёнка, – сказал на ньянджа Али. – Вот появится другая новенькая, я стяну с неё тенниски и подарю тебе. – Он говорил с такой убеждённостью, словно всю жизнь был бродяжкой.

– Я есть хочу, – робко сказала я.

– Послушай, сестрёнка, – вдруг очень серьёзно сказал Али. – Если будешь говорить на английском, тебя побьют. Так что воздержись.

Пока горел зелёный свет, мы дурачились возле дороги, но стоило зажечься красному, каждый нёсся к выбранной им машине и жалобно канючил: Нипемпако тандизо[79]. Я уже так проголодалась, что было не до гордости. Я быстро перенимала у ребят их повадки, но пока ничего не «заработала».

– Что ты тут отсвечиваешь? Только неудачу приносишь, – не выдержал один из мальчишек, когда я оказалась слишком близко от него.

Пришлось отойти подальше и ждать следующего красного света.

Когда в остановившейся возле меня красной «Тойоте Старлет» я увидела за рулём женщину, чем-то похожую на маму, рука сама потянулась к стеклу.

– Нипемпако тандизо, – отчеканила я только что выученную фразу. Женщина удивлённо повернулась ко мне, сдвинув на лоб солнечные очки, опустила стекло и просунула сквозь щёлочку новенькую хрустящую банкноту в пятьдесят тысяч квач. Я взяла деньги, радостно улыбаясь. Мой первый заработок.

– Спасибо большое, – выдохнула я, но женщина, похожая на маму, уже уехала. Издав радостный вопль, я зажала деньги в кулаке и побежала на рынок, где купила себе два фриттера. Я вспомнила про Али и остальных, лишь когда проглотила последний кусок. Когда я вернулась к ребятам, они так на меня посмотрели, что я сразу поняла, что сделала что-то не так.

С этого момента мне пришлось осваивать новые правила выживания на улице.

Правило первое: мы – одна семья. Вместе играем, вместе дерёмся, всё делим поровну, будь то еда, деньги или клей. Самой старшей из нас была Энала – высокая, стройная, с округлыми бёдрами и красивой грудью. Когда она улыбалась, а это случалось довольно часто, глаза её смотрели на собеседника с лукавым прищуром. Голос её был мягким и певучим, а когда она смеялась своим гортанным, низким смехом, запрокидывая голову, прохожие оглядывались на неё. По акценту Эналы было очевидно, что она прекрасно владеет английским, но при нас она пользовалась только ньянджа. И ещё: её кожа была довольно светлой, но это становилось заметно, лишь когда нам удавалось нелегально воспользоваться чужим душем и смыть с себя грязь.