– Что, например?

– Ну, всякое‑разное.

Синтия снова серьезно кивнула. «Бардо» закатила глаза. Вряд ли им было больше пятнадцати лет.

Мартин и его друзья ждали у входа в «Атланту», обшарпанный кафетерий с потрепанным тентом и несколькими свободными металлическими столиками, выставленными прямо на тротуар. Мы вошли внутрь и уселись за длинным столом в центре зала, поскольку все кабинки были заняты. Я сняла пальто и повесила его на вешалку у двери. Сесть мне пришлось между Мартином и одним из мальчишек.

К нам подошел седовласый мужчина в кардигане и очках в тонкой проволочной оправе. Он был больше похож на церковного органиста, чем на владельца кафе.

– Что вам, детишки? – спросил он.

Меня неприятно задело, что меня поставили в один ряд с «детишками», но я ничего не сказала. Все заказали кока-колу, которую подали в уже открытых бутылках с соломинками для питья. Мальчишки сразу же вытащили соломинки и стали пить прямо из горлышка с этакой претенциозной брутальностью. Я потихоньку пила свою колу и осматривала зал. В углу стоял музыкальный автомат, рядом с которым собралась компания из трех парней с экстравагантно зачесанными назад волосами. Две девушки в бриджах чуть ниже колен танцевали вдвоем, медленно покачивая бедрами и глядя пустыми глазами в пространство за плечами друг у друга. Близкое соседство за одним столом как будто ослабило замкнутое напряжение мальчишек из компании Мартина. Тот, что сидел рядом со мной, спросил, нравятся ли мне братья Эверли.

– Братья Эверли? – озадаченно переспросила я. – Я с ними незнакома.

Он ухмыльнулся и указал пальцем на музыкальный автомат. Я так поняла, что игравшую песню исполняли те самые братья Эверли. Песня показалась мне какой-то детской. Так я ему и сказала.

Мартин чуть подался вперед и указал на меня большим пальцем.

– Она любит джаз.

– Да, – кивнула я. – Я люблю джаз.

Мальчик, сидевший напротив меня, заявил:

– Джаз для педиков.

– Я тоже люблю джаз, – сказал Мартин.

– Понял, отвял, – примирительно отозвался его приятель. Он отхлебнул колы из горлышка, грохнул бутылкой о стол и окинул меня наглым оценивающим взглядом, словно я была призом в школьной викторине.

Мне было приятно, что Мартин встал на мою сторону. Теперь, когда я увидела его в компании сверстников, он казался гораздо взрослее. Я достала из сумочки банкноту в десять шиллингов и попросила Мартина купить мне пачку сигарет.

Он тут же вскочил, радуясь возможности оказать мне услугу.

– Какие ты куришь?

Я придирчиво оглядела ассортимент сигарет, выставленных за прилавком. «Нэви Кат» казались не очень женственными, «Ротманс» – слишком рабоче-крестьянскими. Я решила, что мне подойдут «Крейвен А». Я видела их рекламу, и мне нравилось изображение маленького черного котенка на пачке. Мартин принес сигареты, и я пустила пачку по кругу, изображая щедрую лондонскую кузину. Мы все закурили, нас окутало густое облако дыма. Мальчик, который спрашивал о братьях Эверли, сказал, что ему тоже нравится джаз. Я сказала, что им с Мартином надо как-нибудь приехать в Лондон, я свожу их обоих в джаз-клуб.

– Правда? – спросил он.

Я сказала, что придется чуть-чуть подождать, пока они не станут достаточно взрослыми. Он уверил меня, что они вполне взрослые. Они с Мартином принялись обсуждать, когда они смогут принять мое приглашение, и я сто раз пожалела о своем глупом желании порисоваться.

Заиграла новая песня.

– Вот эта мне нравится, – сказал Мартин.

Он резко поднялся из-за стола и пригласил меня на танец. Остальные мальчишки изобразили ироничные охи и ахи. Мартин насупился, и я согласилась с ним потанцевать, потому что мне стало его жалко. И еще потому, что мне хотелось скорее свернуть обсуждение предполагаемой экскурсии в Лондон. Мы встали лицом друг к другу на отведенном для танцев крошечном пятачке у музыкального автомата. Другая пара танцующих уже слилась в тесных объятиях. Мартин согнул руки в локтях и принялся медленно двигать ими вперед и назад. Он легонько покачивал бедрами, переступая с ноги на ногу более-менее в такт мелодии. Я стала копировать его движения, и в том же духе все продолжалось какое-то время. Мелодия была довольно однообразной, но ненавязчивой. На третьем куплете Мартин шагнул вперед, так что теперь мы стояли почти вплотную. Он шевелил губами, беззвучно проговаривая текст песни, состоявший, как мне показалось, из бесконечного повторения фразы: «Да, я великий притворщик», – в сопровождении гармонично растянутых «о-о-о» и «у-у-у».

Мартин положил руки мне на бедра, едва касаясь их кончиками пальцев, и продолжил топтаться на месте. Можно было бы отодвинуться, но мне не хотелось его смущать, и я взяла его под локти. Приняв это за поощрение, он приобнял меня за талию. Теперь его пальцы касались моей спины прямо над поясом юбки. Теперь мы почти прижимались друг к другу. Это было не очень прилично, но после моей похвальбы о джаз-клубах и чернокожих любовниках было бы странно изображать из себя девственницу-недотрогу. Когда песня достигла своей бессодержательной кульминации, Мартин резко притянул меня к себе под одобрительное мычание его приятелей за столом. Наши бедра двигались в унисон, его подбородок лежал на моем левом плече. Потом я почувствовала, как к моей юбке прижимается напряженный бугор у него в паху. Я его оттолкнула, хотя и беззлобно. Песня закончилась. Мартин посмотрел на меня. Хотя наш с ним танец едва ли был зажигательно-энергичным, он дышал тяжело, словно после пробежки. Я вернулась на свое место. Мартин пошел в туалет. Когда он вернулся, я сказала, что нам, наверное, пора домой. Он кивнул.

По дороге домой он попытался завести разговор, словно между нами не произошло ничего необычного. Я, как могла, отвечала и тоже делала вид, будто ничего не случилось. Как ни странно, но наша беседа получилась более легкой и непосредственной, чем когда-либо прежде. Когда мы добрались до дома на Рекреэйшен-роуд, ни в одном из окон не горел свет. Мы с Мартином стояли в темной прихожей, прислушиваясь к тишине. Мы оба осознавали, что совершили – пусть и непреднамеренно с моей стороны – что-то запрещенное, и это знание сделало нас сообщниками. Убедившись, что родители спят, Мартин указал взглядом на дверь в гостиную. Я вошла в комнату следом за ним. Это была жуткая тесная комнатушка, где тетя Кейт коротала вечера за вязанием и просмотром телевизора, пока ее муж дремал над газетой или бормотал себе под нос ответы на вопросы очередной телевикторины. Шторы были раздвинуты, но Мартин не стал их задергивать. Он закрыл дверь и зажег лампу на столике у дивана. Потом встал на колени перед тумбочкой под телевизором. Я присела на краешек дивана. Мартин обернулся ко мне с заговорщическим видом. В предвкушении он потер ладони и открыл тумбочку, где его родители хранили запасы спиртного.

– Что будешь пить? – спросил он.

Я пожала плечами.

Он вынул из тумбочки два бокала и бутылку из темного коричневого стекла, устроив при этом целый спектакль под названием «Мартин старается не шуметь». Он наполнил бокалы, протянул один мне и, небрежно сбросив на пол мамино вязанье, плюхнулся на диван рядом со мной. Мы тихо чокнулись, и я чуть пригубила напиток. Это был херес, приторный вкус Рождества. Мартин залпом осушил свой бокал и налил себе еще. Я подавила желание спросить, не заметят ли его родители, что хереса в бутылке заметно поубавилось. Это уж точно не моя проблема. У меня не было никакого желания сидеть в этой гостиной в компании с кузеном, но мягкий приглушенный свет и беседа вполголоса создавали приятное ощущение уютной интимности. Я напомнила себе, что, будучи старшей, я полностью владею ситуацией и могу уйти в свою комнату, когда захочу. Мартин подлил мне хереса.

– Неплохое винцо, скажи.

Я сделала еще глоток. Надо признаться, по телу разлилось приятное расслабление. Возможно, вкупе с курением, стоит подумать и о развитии пристрастия к спиртным напиткам. Стремление, в общем, не хуже любого другого. Мартин предложил мне снять пальто. Сказал, что так будет удобнее. Я была с ним согласна, но все же не стала снимать пальто, потому что не знала, к чему это все приведет, и решила не совершать необдуманных действий. Мартин хотел включить газовый камин, но я сказала, что лучше не надо. Я все равно уже скоро пойду в постель. Мартин многозначительно кивнул, как будто услышал в моих словах некое поощрение, и отпил еще хереса.

– Надеюсь, ты не слишком скучала в нашей компании? – спросил он.

Я уверила его, что провела очень приятный вечер, и поблагодарила за приглашение на прогулку. Мартин смотрел в одну точку прямо перед собой. Я впервые заметила, что у него точно такой же римский нос, как у моего папы.

– У тебя замечательные друзья, – сказала я.

– Идиоты все как один. Я уже жду не дождусь, когда можно будет уехать из этой дыры.

Я допила херес и сказала, что устала и хочу спать.

– Я тоже устал, – сказал он. Потом наклонился и попытался поцеловать меня в губы, которые я плотно сжала. Впрочем, мне было не так уж противно, и я не стала его отталкивать. Даже не отвернула лицо. Восприняв отсутствие сопротивления как разрешение продолжать, он положил руку мне на колено. Я по-прежнему сидела неподвижно. Он начал сопеть и фыркать, как конь. Потом убрал руку с моего колена и попытался залезть мне под пальто. На этом месте я схватила его за запястье и сказала, что пора бы остановиться. Я поднялась на ноги. У него был такой удрученный, потерянный вид, что мне стало почти его жаль.