Признаюсь честно, мне было страшно, но я не ускорила шаг. Не надо, чтобы он знал, что у него получилось меня напугать. Если кому-то покажется странным, что случайная встреча с человеком может вызвать такой жуткий страх, я напомню, что он был не просто человеком: он был мужчиной. Меня воспитали так, что я считала мужчин хищниками, а себя – жертвой, и никакие логические построения не могли опровергнуть этот догмат. Даже не знаю, чего я больше боялась: что он меня изнасилует прямо на склоне холма Примроуз, или что вытащит из кармана тяжелый тупой предмет и забьет меня до смерти. У меня внутри все сжималось. Ожидание первого удара – вот что пугало сильнее всего. Потом мне будет уже все равно. Я рухну на землю, и он будет делать со мной все, что хочет. У меня даже мелькнула мысль, что пусть все скорее начнется и скорее закончится.

Ближе к вершине холма подъем сделался еще круче. Возможно, я оторвалась от преследователя. Или просто не слышала его шагов из-за хрипов собственного дыхания. На вершине была небольшая площадка с металлическим ограждением, выделявшимся четким решетчатым силуэтом на фоне вечернего неба. Одинокая фигура стояла у самых перил, глядя на раскинувшийся внизу город, – женщина в длинном пальто, с шелковым платком на голове. Я крикнула ей, подняв руку, но она не услышала. Я побежала вперед. Добралась до вершины и крикнула снова. Женщина обернулась ко мне. Я бросилась к ней, задыхаясь от облегчения.

– Там мужчина, – выдохнула я, полагая, что это все объясняет.

– Мужчина? – переспросила она.

– Да. Он меня преследовал.

Я указала в ту сторону, откуда пришла. На дорожке никого не было. Я лихорадочно оглядела темный парк.

Женщина посмотрела на меня.

– А я удивилась, чего вы бежите.

У нее была резкая манера речи и низкий приятный голос. Только теперь я поняла, что это была мисс Кеплер.

Еще никогда в жизни я не испытывала такой стремительной смены настроения. Я произнесла ее имя и безотчетно схватила за руку. Она сделала шаг назад и удивленно уставилась на меня. Ее глаза широко распахнулись. Она, похоже, меня не узнала. Буквально за пару секунд я успела рассмотреть ее всю. Вблизи она оказалась еще красивее, чем я ее помнила. Платок, небрежно повязанный на голове, подчеркивал форму ее лица, чуть удлиненного, узкого, с острыми скулами. Широкий печальный рот. Узкие губы, темная помада. Но больше всего меня заворожили ее глаза. Черные и блестящие, как мокрая галька. Я поняла, что немного ее напугала, и принялась объяснять, откуда мне известно, как ее зовут. Она слушала с похвальным спокойствием. Осмелюсь предположить, что со стороны я, наверное, казалась совсем сумасшедшей. Она вырвала у меня руку и подняла ее, чтобы прервать мой сбивчивый монолог.

– А как зовут вас? – спросила она.

– Ребекка, – ответила я. – Ребекка Смитт. С двумя «т».

Мисс Кеплер протянула мне руку ладонью вниз. Прикоснувшись к кончикам ее полусогнутых пальцев, я машинально склонила голову. Кажется, даже сделала реверанс.

– Любой друг Коллинза – мой друг, – сказала она.

Я ответила, что не назвала бы себя его другом.

– Тогда кто же вы?

– Я просто хожу к нему на консультации.

Мисс Кеплер поджала губы, как будто это различие ничего для нее не значило.

– И вы пришли сюда следом за мной?

– Боже правый, конечно, нет! – воскликнула я. – Я всегда хожу в парк после наших сеансов. Чтобы подумать, собраться с мыслями.

– А что за мысли?

– Я даже не знаю. – Я беспечно махнула рукой.

– Мрачные мысли?

– Иногда.

– Наверняка даже чаще, чем иногда. Иначе вы не ходили бы к Коллинзу.

– Да, пожалуй.

Я спросила, бывают ли у нее мрачные мысли.

Она легонько пожала плечами и отвернулась к перилам.

– А разве бывают другие? – задумчиво проговорила она, глядя на раскинувшийся внизу город. Потом вынула из кармана пальто пачку «Консулейт», и я сразу решила перейти на эту марку. Она предложила мне сигарету и дала прикурить от своей золотой зажигалки. Мы молча курили, а затем мисс Кеплер внезапно спросила:

– Вы же понимаете, что он гений?

– Гений? – удивилась я.

– Да. Гений, – убежденно проговорила она и обернулась ко мне. Она стояла, прижавшись бедром к ограждению, и держала сигарету между указательным и средним пальцем буквально в двух дюймах от губ. На ней были темные замшевые перчатки. Контур ее верхней губы представлял собой идеальный «лук Купидона».

– Вы давно к нему ходите? – спросила я.

Она выдохнула тонкую струйку дыма.

– Уже несколько лет. Но все равно этого мало. Он – человек уникальный. Других таких нет. Все, что он говорит, всегда бьет точно в цель. Он распознает твою ложь еще прежде, чем ты распознаешь ее сама.

– Значит, вы тоже ему врете?

– Моя проблема не в том, что я вру Коллинзу, – сказала она. – А в том, что я вру себе.

Я кивнула. Что-то подобное мог бы сказать сам Бретуэйт.

– Он вас не пугает? – спросила я.

– Пугает? Коллинз? – Она рассмеялась. – Конечно, нет.

– У вас нет ощущения, что он может заставить вас делать все, что он хочет?

– Дорогая моя, я и так делаю все, что он хочет. – Она поднесла сигарету к губам и глубоко затянулась. Потом медленно выдохнула, не сводя взгляда с вечернего Лондона, и опять повернулась ко мне. – Наверное, нам пора по домам. Пока не явился еще один призрак.

Мы спустились с холма и направились к боковому выходу из парка. Она взяла меня под руку. Пар от нашего дыхания плыл в темном воздухе белыми облачками. Мисс Кеплер была чуть выше меня. Мне было приятно идти с ней под ручку. Я чувствовала себя защищенной. Нас могла бы преследовать целая армия мужчин, мне все равно было бы вовсе не страшно. Меня охватило удивительное ощущение сестринского единения. Я украдкой взглянула на свою спутницу. Ее губы были слегка приоткрыты, подбородок чуть вздернут. Она напоминала лисицу, которая все время держится настороже. Мне всегда нравилось наблюдать за женщинами. Чисто по эстетическим причинам, без всякого извращенческого интереса. Мне еще не встречались женщины, которые будоражили бы меня так же сильно, как мужчины вроде Тома. Мне нравятся мужчины. Их крупные формы. Их запах. Если в переполненном вагоне метро толпа прижимает меня к какому-нибудь мужчине, я с удовольствием вдыхаю запах его пота. Я могу долго смотреть на грубые руки рабочего и представлять, как мозоли у него на ладонях царапают мою кожу. Меня никогда не тянуло к лесбийской любви. В школе, конечно, ходили слухи о девичьих шалостях среди старшеклассниц, но я всегда полагала, что это обычные злобные сплетни. Долгое время я была склонна считать, что лесбиянок в принципе не существует; что это не более чем миф. Однако теперь мне подумалось, что, возможно, мисс Кеплер – одна из них. В ее чертах и манерах было что-то неуловимо мужское. Некая внутренняя сдержанность, обычно не свойственная нашему полу. Возможно, она посещала Бретуэйта именно из-за лесбийского расстройства.

Мы остановились у самых ворот. Зная, что мы скоро простимся и разойдемся каждая своей дорогой, я сказала:

– Может быть, прозвучит глупо, но сегодня, когда вы не пришли на сеанс, я испугалась самого худшего.

Она посмотрела на меня. На ее губах играла слабая улыбка.

– В каком смысле «худшего»?

– Я подумала, что, возможно, вы сделали глупость.

– Глупость?

– Покончили с собой.

Взгляд у мисс Кеплер стал очень серьезным.

– Самоубийство – это не глупость, – твердо проговорила она. – И мне кажется, что вы подумали так обо мне лишь потому, что вас саму посещают подобные мысли.

– Иногда меня посещают темные мысли, – призналась я.

– То есть, если бы на консультацию не пришли вы, это могло бы означать, что вы решили все прекратить.

– Решила все прекратить, – эхом повторила я. Мне понравилась фраза. Нам постоянно твердят, что надо жить дальше, что бы ни происходило. Чем сильнее ты страдаешь, тем упорнее все вокруг повторяют, что надо быть сильной и, стиснув зубы, жить дальше. Но если (как в моем случае) человеку не приходится сталкиваться с очевидными испытаниями в жизни, никому не придет в голову напомнить ему, что надо жить дальше. Предполагается, что он и так будет жить дальше, продолжая идти вперед, как автомат. А как же иначе? Для того чтобы остановиться, необходимо усилие воли, акт насилия над собой. Далеко не каждый на это способен.

– Если я иногда пропускаю сеансы, – сказала мисс Кеплер, – то лишь потому, что предпочитаю свое вранье правде Коллинза.

Мы вышли из парка, и она показала, в какую сторону пойдет дальше. Это было не приглашение к совместной прогулке. Она протянула мне руку, и я пожала ее, на этот раз безо всякого подобострастия. Я выразила надежду, что мы с ней еще пообщаемся. Едва заметным кивком она дала мне понять, что такое возможно. У меня было чувство, что мисс Кеплер – именно тот человек, с которым можно поговорить по душам. С которым можно не притворяться.

Когда она развернулась, чтобы уйти, я прошептала:

– Я не та, за кого себя выдаю. Ребекка – это не настоящее мое имя.

Она помедлила и улыбнулась печальной улыбкой.

– Это не страшно, – сказала она. – Мы все притворяемся кем-то другим. А Ребекка – очень красивое имя.

Она пошла прочь. Я смотрела ей вслед. Ее каблуки не издавали ни звука, словно и не касались асфальта. Стоя под сенью кованых чугунных ворот, я оглянулась на парк. Вечерние городские огни образовывали светящийся ореол вокруг вершины холма. Когда я опять посмотрела на улицу, мисс Кеплер уже скрылась из виду, и у меня почему-то возникло странное чувство, что ее не было вовсе.