Вчера или, может быть, позавчера миссис Ллевелин тихонько постучалась в дверь моей спальни. В последнее время она относится ко мне с добротой, которую я уж точно не заслужила своим поведением по отношению к ней. Я считаю, что это знак. Она знает, что мне недолго осталось жить в этом мире. Я дала ей разрешение войти, и она сообщила, что пришел доктор Элдридж и хочет со мной побеседовать. Вряд ли доктор Элдридж пришел сам, его наверняка вызвал папа. Но я все равно согласилась его принять. Он выждал минут пять перед тем, как войти. Видимо, чтобы дать мне время привести себя в порядок. Я села в постели, подложив под спину подушку, и расчесала пальцами волосы, чтобы придать им какое-то подобие прически. Мне было неловко за мой жуткий вид и за царивший в комнате беспорядок. Я давно не проветривала, и воздух был затхлым. Доктор Элдридж вежливо сделал вид, что ничего не заметил. Он вошел и спросил, не могла ли бы я уделить ему пару минут. Когда я кивнула, он закрыл дверь и прошел чуть дальше в глубь комнаты. Доктор Элдридж был нашим семейным врачом с тех пор, как родители вернулись из Индии. Вполне вероятно, что он присутствовал при моем появлении на свет (мама неустанно мне напоминала, что это были трудные роды), и, наверное, он будет рядом, когда я покину сей скорбный мир. За все время, что я его знаю, он ни капельки не изменился. Не постарел ни на день. Даже его костюм-тройка из темно-серого твида, кажется, был тем же самым, что и в тот раз, когда меня пятилетнюю привезли к нему в клинику с подозрением на свинку. Я не из тех, кто бежит к врачу из-за малейшего чиха. Нас воспитывали в убеждении, что болезнь – это слабость, которой нельзя потакать. Детские простуды считались легким недомоганием, а всякие жалобы на плохое самочувствие неизменно рассматривались как притворство. Вот почему я так мало общаюсь с доктором Элдриджем. Однако его присутствие вселяет уверенность. Я ни капельки не сомневаюсь, что, если скажу ему о своих мыслях о самоубийстве, он только подожмет губы и неодобрительно поцокает языком.

Он подошел к окну.

– Давайте-ка впустим немного света, – сказал он и раздвинул шторы.

Я удивилась, что на улице так светло. Я потеряла всякий счет времени.

Он присел на краешек кровати.

– Ваш отец говорит, что вам нездоровится.

Я притворилась, что не понимаю, о чем он говорит.

– Это просто усталость. Обычные женские недомогания. У меня всегда так, каждый месяц.

Доктор Элдридж лишь тихо фыркнул. Если я думала смутить его упоминанием о ежемесячных женских недомоганиях, то я просчиталась.

– В любом случае, раз уж я здесь, то давайте я вас посмотрю. Мы же должны убедиться, что все в порядке, да?

Он положил пальцы мне на запястье. На то самое место, по которому я никогда не решусь полоснуть бритвой. Он достал из кармана часы и дождался, когда секундная стрелка дойдет до двенадцати. Мне было приятно ощущать легкое прикосновение его пальцев. Я с трудом подавила желание накрыть его руку ладонью. Секунд через тридцать он отпустил мою руку и молча кивнул своим мыслям. Потом достал из большой кожаной сумки какой-то прибор с широкой брезентовой лентой, какими-то трубками и коробочкой с круглой шкалой. Сказал, что сейчас мы измерим давление. Затем обернул мою руку брезентовой лентой, закрепил ее на липучке и принялся накачивать воздух, сжимая и разжимая резиновый шарик на конце одной трубки. Лента надулась, плотно сжав руку.

– Будет немного давить, но вы уж потерпите, – пробормотал доктор Элдридж. Пока лента сдувалась, он безучастно смотрел на измерительную шкалу. Затем снял с меня ленту, убрал прибор в сумку, достал стетоскоп и попросил меня расстегнуть на груди ночную рубашку. У меня из-под кожи торчали ребра. Доктор вставил стетоскоп в уши и прижал к моей груди металлическую головку. Она была очень холодной. Его лицо оказалось буквально в нескольких дюймах от моего. Я видела сетку лопнувших сосудов у него на щеках. Ощущала на коже тепло его дыхания. От него пахло крепким табаком и карболовым мылом. Его лицо оставалось таким безмятежным, словно он слушал концерт Шопена. Моя рука так и лежала на одеяле ладонью вверх. Я повернула ее и легонько коснулась кончиками пальцев плотной брючной ткани у него на бедре. Он попросил меня сделать глубокий вдох. А потом, будто очнувшись от дремы, резко выпрямился и подался назад.

– Хорошие новости: вы еще живы, – объявил он.

Я издала сдавленный звук, который, наверное, был похож на смешок.

– Можно мне послушать? – спросила я.

Он чуть склонил голову набок и поднял брови, но все же снял стетоскоп с шеи и вручил его мне. Как только я вставила его в уши, все доносившиеся с улицы звуки затихли. Доктор Элдридж снова прижал металлическую головку к моей груди. Я накрыла его руку ладонью и услышала, как стучит мое сердце. Оно билось как ни в чем не бывало. Я затаила дыхание и слушала его ровный, убаюкивающий стук. Я так любила его, свое бедное сердце. Оно все-таки билось, оно выполняло свою работу, несмотря на никчемность своей хозяйки. Оно не заслуживало такой доли. Ему нужен кто-то получше, чем я.

Доктор Элдридж за мной наблюдал. Наверное, только совсем маленькие детишки просят его дать «послушать в трубочку». Я вернула ему стетоскоп. Не знаю, почувствовал он или нет, что за эти секунды между нами что-то произошло. Это моя всегдашняя проблема. Почему-то мне кажется, что другие должны чувствовать то же, что чувствую я. Но у меня никогда не получалось понять, точно ли они что-то чувствуют. Хотя с доктором Элдриджем все было ясно. Для него это обычная рутина. Он проводит привычные процедуры, которые проводил уже тысячи раз. Он убрал стетоскоп в сумку, но остался сидеть.

– Теперь что касается вашей усталости, – сказал он, причем произнес слово «усталость» чуть ли не по слогам, словно это было иностранное слово, которое он никогда раньше не слышал. – Расскажите о ней поподробнее.

Я не стала ему говорить, что, когда просыпаюсь с утра (или днем, или вечером, или когда бы то ни было), одеяло кажется таким тяжелым, что у меня просто нет сил его сбросить. Я не стала ему говорить, что вся моя жизнь лишена цели и смысла и вряд ли что-то изменится в будущем. У меня нет никаких перспектив. Я не стала ему говорить, что, когда я представляю (с трудом), как приятно мне было бы в последний раз ощутить кожей солнечное тепло, при одной только мысли о том, чтобы выйти на улицу, меня сразу же одолевает невыносимая слабость.

Я сказала, что все не так страшно. Просто я глупая и к тому же ленивая. Со мной все в порядке. Уже через пару дней я буду свеженькая, как огурчик (я действительно употребила этот идиотский фразеологизм). Я извинилась за беспокойство. Мне очень жаль, что ему пришлось ехать ко мне, бросив другие дела. Доктор Элдридж уверил меня, что я не причинила ему никакого беспокойства. Он смотрел на меня доброжелательно и спокойно. Мне хотелось, чтобы он сказал, что я говорю ерунду. Мне хотелось, чтобы он сказал, что я серьезно больна и поэтому нуждаюсь в длительном и непрерывном лечении. Доктор Бретуэйт сразу распознал бы обман. Но доктор Элдридж не распознал. Он поджал губы и медленно кивнул. Потом подхватил свою сумку и поднялся на ноги.

– Старайтесь больше двигаться, – сказал он. – Ходите гулять. Мы все временами испытываем усталость. Но не следует целыми днями валяться в постели. И вам надо есть. Вы очень худая.

С тем он и ушел. Мне хотелось, чтобы он остался. Я разрыдалась, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал. Ребекка прошипела мне на ухо, что я жалкая курица. Теперь уже поздно лить слезы. Меня никто не услышит.

Я представила, как тревожится папа. Сидит внизу как на иголках, ждет заключения врача. Доктор Элдридж скажет ему, понизив голос, что не нашел у меня никаких признаков заболеваний, по крайней мере, с физиологической точки зрения. Он задаст ряд вопросов, и папа ответит, смущаясь от моего имени. Нет, она не выходит из дома. Она почти ничего не ест. У нее нет подруг. Через пару минут внизу хлопнула входная дверь. Значит, доктор ушел.

Я решила еще раз сходить к доктору Бретуэйту. В последний раз. Это была идея Ребекки, и у меня не хватило сил ей возразить. Когда я проснулась сегодня утром, Ребекка пребывала в боевом настроении. Ее терпение лопнуло. Я, может быть, и махнула на себя рукой, но она – нет. Так просто нечестно, сказала она. Я была с ней согласна. И вправду нечестно. Почему Ребекка должна страдать из-за моих ошибок?

Она пыталась меня растормошить, вывести из оцепенения. Я напомнила ей, как она меня обзывала плохими словами. Она извинилась. Она тогда говорила со зла. Но ее тоже можно понять. Она же привязана к такой мямле, как я. Кому такое понравится?

Я отбросила одеяло и села, опустив ноги на пол. Шершавый ковер неприятно царапал босые стопы. Я надела халат, валявшийся на полу у кровати. В нос ударил противный запах из моих собственных подмышек. Я подошла к окну и раздвинула шторы. Снаружи шел дождь. Ну и что? – сказала Ребекка. Маленький дождик еще никому не навредил. Она велела мне принять ванну. В коридоре мне встретилась миссис Ллевелин. Она удивленно уставилась на меня и вдруг улыбнулась. Ребекка вежливо попросила ее набрать ванну. Раньше они никогда не встречались, но миссис Ллевелин подчинилась без возражений.