Ирония ситуации – он записывал эти соображения, вернувшись в дом детства, – не укрылась от Бретуэйта. «Будь у меня лишние пять гиней, я бы потратил их на консультацию с самим собой, – пишет он. – Но у меня нет лишних денег».
Летом 1971 года, когда он писал свою книгу, Агнес Белл заметила в нем перемену. Он стал готовить себе еду, простые, незамысловатые блюда. Он набрал вес. Он по-прежнему пил, но по утрам у него не тряслись руки. Он стал уделять больше внимания гигиене. Он регулярно стирал одежду и развешивал ее сушиться на веревке, протянутой между деревьями во дворе. Если он видел, что Агнес тоже развешивает белье, он всегда ей помогал. Позже, когда Беллы купили стиральную машину, Агнес предложила Бретуэйту отдавать стирку ей, и он не стал отказываться. Взамен он выполнял для нее мелкие работы в саду, по крайней мере, в те дни, когда Роберт был на работе. Иногда, если Агнес надо было сходить в магазин или на почту, она просила «дядю Артура» присмотреть за ее сыновьями.
Временами Бретуэйт так погружался в работу, что даже не слышал, как Агнес окликала его через забор. Но чаще все-таки отрывался от пишущей машинки, закуривал и вполне дружелюбно общался с соседкой. Он рассказывал ей о своем дарлингтонском детстве. Агнес призналась, что вышла замуж за Роберта лишь потому, что забеременела. Он хороший муж и хороший отец, но она его не любит. Она много расспрашивала о Лондоне, где была лишь однажды, в свои восемнадцать лет. Бретуэйт сказал, что в Лондоне полно шарлатанов и что здесь, в провинции, ей будет спокойнее. «Но здесь так скучно, – ответила Агнес. – У меня ощущение, что я сижу в клетке». Бретуэйт сказал, что встречал многих женщин в похожей ситуации. Он спросил, что она будет делать, если клетка откроется. Агнес рассмеялась и сказала, что, наверное, запрет дверь изнутри и останется сидеть на жердочке.
Хотя они с Агнес общались довольно близко, Бретуэйт не пытался к ней подкатывать. Даже когда она призналась, что иногда у нее возникает желание завести любовника, Бретуэйт сказал, что ей никто не мешает его завести, но не предложил свою кандидатуру.
Два или три вечера в неделю Бретуэйт проводил в пивной на Хай-Нортгейт. Он по-прежнему держался особняком, но иногда перекидывался парой слов с другими завсегдатаями заведения. Однажды его пригласили в барную команду по дартсу, где был недобор. Бретуэйт никогда не дружил со спортом, он проигрывал все броски – иногда и вовсе не попадал в доску, – но новые товарищи отнеслись к его проигрышам с пониманием. Он купил в комиссионке подержанную доску для дартса с набором дротиков, повесил ее на заднюю дверь в коридоре и отмерил линию броска. Он тренировался каждый день, по часу утром и вечером. Когда умер один из старожилов «пивной дартс-команды», Бретуэйт был уже достаточно подготовлен, чтобы занять его место. В одном из матчей с командой главных соперников из соседнего паба именно Бретуэйт сделал победный бросок и отпраздновал свой триумф, напоив пивом не только товарищей по команде, но и противников тоже. Брайан Армитедж даже позволил компании сидеть в заведении до утра, что случалось крайне редко. Бретуэйт вернулся домой на рассвете, пьяный в дым, но довольный. «Я уже очень давно не испытывал таких простых удовольствий, – писал он. – Такого чувства товарищества. Меня приняли в компанию мужчин, которые знали меня только по имени и не требовали от меня ничего, кроме способности попасть дротиком по мишени. Я вышел на новый уровень в жизни».
В ноябре 1971 года Бретуэйт отправил Эдварду Сирсу машинописную рукопись книги «Я сам и прочие незнакомцы». Со своим всегдашним высокомерием он не потрудился перепечатать рукопись начисто и не удалил уничижительные замечания в адрес Сирса. Сирс распечатал конверт с содроганием, однако честно прочел новый опус Бретуэйта и даже передал рукопись на рассмотрение одному из коллег, чтобы убедиться, что он сам отнесся к ней непредвзято из-за личного предубеждения против автора. Не желая, чтобы Бретуэйт подумал, что его книге не уделили должного внимания, Сирс выждал полтора месяца и только потом написал ответ. Это письмо от 12 января 1972 года сохранилось в архивах. Отказ принять рукопись к публикации был предельно вежливым, но твердым. После сдержанной похвалы «фирменной дерзости» и «колоритному слогу» Бретуэйта Сирс заключил, что «к сожалению, на нынешнем рынке больше нет спроса на подобную литературу». Поэтому он с благодарностью возвращает рукопись автору.
Бретуэйт, уже разъяренный задержкой с ответом, позвонил Сирсу на следующий день. Сирс устало выслушал вполне предсказуемую гневную речь. Когда Бретуэйт понял, что его бывший издатель не изменит своего первоначального мнения, он похвастался, что другие издательства готовы оторвать его книгу с руками, но он послал рукопись Сирсу «по старой дружбе, которая, как видно, уже не в цене». Сирс пожелал ему удачи с другими издательствами и бросил трубку.
Неизвестно, отсылал ли Бретуэйт рукопись кому-то еще. Если да, то вполне очевидно, что он везде встретил отказ. Книга так и не вышла в свет. Единственный экземпляр рукописи ныне хранится в архивах Даремского университета. Еще через пару недель Бретуэйт написал Сирсу с просьбой прислать ему чек с последними авторскими отчислениями за две предыдущие книги. Никаких отчислений не поступало. Весь тираж «Убей себя в себе» и «Антитерапии» был распродан, и книги больше не переиздавались. Однако Сирс – в качестве жеста доброй воли – прислал Бретуэйту чек на двадцать фунтов. Примерно в то же время Бретуэйт написал Зельде. Он поздравил ее с успехом (у нее вышло уже четыре романа, один из которых, «Короткий ливень», был экранизирован Льюисом Гилбертом) и попросил вернуть 50 фунтов, которые она ему якобы задолжала. Зельда не ответила на это письмо.
«Я сам и прочие незнакомцы» завершается так:
14 апреля 1972 года Бретуэйт взял в садовом сарае моток веревки и повесился на потолочной балке над первым лестничным пролетом у себя в доме. Заднюю дверь он оставил незапертой, и на следующий день его тело нашла безутешная Агнес Белл. Рукопись «Я сам и прочие незнакомцы» лежала на кухонном столе. Также Бретуэйт оставил короткую записку:
Спустя десять дней Артура Коллинза Бретуэйта похоронили рядом с отцом и братьями на Восточном кладбище в Дарлингтоне. На похоронах присутствовали Эдвард Сирс, Агнес Белл и двое участников «пивной дартс-команды». Больше никто не пришел.
Послесловие ко второму изданию
Послесловие ко второму изданию
После выхода в свет этой книги осенью 2021 года я получил большое количество корреспонденции с указанием на различные ошибки в описании Лондона 1960‑х годов. Хотя в предисловии к первому изданию я сам обратил внимание на эту неточность, многие читатели сочли своим долгом уточнить, что паб, который посещает главная героиня, называется «Пембрукский замок», а не «Пембриджский замок». «Ни один житель Лондона того времени, – пишет один из читателей, – не поместил бы кафе «Лион» на Элджин-авеню». Ближайший «Лион» располагался на Сатерленд-авеню. Еще один джентльмен сомневается в правильности пешеходного маршрута от станции Чок-Фарм до Эйнджер-роуд. Президент исторического общества Примроуз-Хилл написал мне, что на вершине холма Примроуз никогда не было металлического ограждения, упомянутого в сцене встречи с мисс Кеплер. На Риджентс-парк-роуд никогда не было кафе под названием «У Глинн». Я терпеливо и вежливо отвечал на все письма. Суть этих ответов сводилась к тому, что эти ошибки присутствовали в оригинальных тетрадях, и даже если бы я о них знал, то все равно не имел права вносить исправления. Возможно, автор тетрадей просто забыла некоторые подробности или нарочно их приукрасила.