– А у меня глаза – тоже грустные?
Она посмотрела на меня, я, в свою очередь, смотрел на нее, как на видение, и понял неуместность всех слов.
– Да, у вас тоже.
– Значит, и я вам нравлюсь.
– Гораздо больше. Вы… еще красивее, Офелия.
Она подошла вплотную.
– У вас есть мать?
Я опустил глаза. Мама тоже была красивая, и в ее глазах сквозила грусть.
– Она умерла.
– Недавно?
– Мне было двенадцать…
Она снова посмотрела на меня пристально.
– Кажется, немного, но в двенадцать уже все помнишь, и порой этих воспоминаний довольно.
Она выговаривала каждое слово с трудом, словно вырезая его из собственной плоти.
– В вас они разве не сохранились?
– Странно, не правда ли, не помнить того, кто произвел вас на свет.
Она замолчала, и я воспользовался этим, чтобы посмотреть на нее.
– За то время, что вы здесь работаете, вам доводилось хоронить людей без имени?
– Ни разу.
– Но разве возможно, чтобы так поступили с ней? Кто-то же привез ее сюда, в этот городок, к которому она не имеет никакого отношения.
– В Тимпамаре у нее нет родных?
– Не было и нет.
Она указала рукой на портрет:
– Но главное – эта фотография! Как она здесь появилась? Все, что от тебя должно было остаться мне, досталось другим.
Иногда, казалось, она произносит монолог, словно меня не было рядом.
– У меня никогда не было ее фотографии, до этого я никогда не видела ее лица. Как странно – впервые увидеть лицо своей матери на могильном камне! Я думала, что в мире не существует твоих фотографий, но у кого-то она была все же припрятана, в ящичке или кармане пиджака.
Она прикоснулась к стеклу, провела пальцем по рамке, прислонилась лбом и опустила веки.
– Эта фотография вырвана из альбома.
Она не реагировала, а потом, словно мои слова дошли до нее с опозданием, распрямилась и посмотрела на меня, будто в невменяемом состоянии.
– Из альбома?
– Да. Не так давно зачем-то понадобилось снять рамку и, возвращая ее на место, я увидел на оборотной стороне черное пятнышко – след бумаги, к которой она была приклеена, видимо, в альбоме, а потом была оттуда вырвана.
На лице Офелии возникло удивление.
– Из альбома, – повторяла она, как причитание, взгляд пустой, мысли где-то далеко.
Это был последний вопрос, который она в тот день задала вселенной. В молчании я проводил ее до ворот.
Не знаю, когда я с ней снова увижусь, завтра или через неделю, но с подсчетами я точно покончу, ибо календари ни на что не годны.
30
30
Едва я проснулся в то воскресенье, первая моя мысль была о бракосочетании, которое мне предстояло совершить.
Если бы можно было, я бы еще повалялся в кровати: ночью я плохо спал, все время ворочался, мне снились чьи-то голоса и фотография Эммы, которая что-то говорила и собиралась выйти замуж за Караманте, потом цифры спрыгивали с надгробий и, собравшись вместе, водили хоровод.
Но хранитель кладбища обязан работать и по воскресеньям. Правда, надо только открыть и закрыть кладбище. Однако необходимость подняться означала, что день начался.
Не отойдя еще ото сна, я впустил ожидавшую уже у калитки новоиспеченную вдову и сразу же отправился в бар: роскошь, которую я позволял себе по воскресеньям, – усесться за столик на тротуаре с чашкой кофе и газетой, особенно в яркий, солнечный день.
Это был единственный час за всю неделю, когда я чувствовал себя, как и все, и мне не жалко было потерять это время, настроившись на ощущение нормы, по которой жила вся вселенная. Покончив с газетой, я осматривался вокруг, наблюдал за жестами, действиями, взглядами прохожих, и возникало ощущение, будто я продолжаю читать хронику событий дня.
Было непривычно многолюдно, а когда подошла цветочница, я понял, что у кого-то сегодня свадьба. Я решил воспользоваться случаем и освежить свою дырявую память. Когда я вошел, церковь была уже полна, я пристроился за первой колонной в правом приделе, откуда мог наблюдать, как дон Пеллагорио совершает венчальный обряд, и послушать, какие слова он произносит, ибо то же самое сегодня вечером предстояло проделать и мне.
Ранним полуднем, просмотрев записи, подготовленные для свадьбы Маргариты, и добавив к ним кое-что из услышанного утром, я открыл «Сирано де Бержерака».
Несколькими днями раньше эта книга навела меня на мысль о
Есть совершенные книги, то есть кажущиеся совершенными, ибо когда дочитываешь их, то немедленно, бог весть откуда, возникает ощущение пустоты: верно, герой умирает, но после смерти его остается чувство незавершенности, как если бы его кончина не разрубала все узлы. Чего-то явно не хватает.
Я выглянул в открытое окно.
«Сирано» накрепко связался во мне с трагической историей Маргариты и Федора, поэтому, когда я видел ее на кладбище с привычным букетом цветов, она напоминала мне Роксану, которая, открыв свою любовь в ту минуту, когда навеки с ней распрощалась, приходила навестить могилу своего любимого драчуна.
С виду книга Ростана казалась совершенной: потаенная любовь, героическая гибель предполагаемого возлюбленного и триумфальная кончина по-настоящему влюбленного мужчины. Но когда я закончил чтение, у меня возникло ощущение, что не все до конца завершено: например, что сталось с Роксаной, когда она узнала, что мужчина, в которого она была влюблена, оказался вовсе не Кристианом де Невильетом, а некрасивым и изувеченным Сирано?
Посему, чтобы унять тревогу, я сел и дописал карандашом на последней странице книги сцену смерти Роксаны. У меня перед глазами все время стояло лицо Маргариты.
Маргарита была точна, как часы, она вошла после второго удара колокола, извещающего о закрытии кладбища. Она была восхитительна. Волосы заплетены в косы и красиво уложены на голове, макияж, подобающий невесте. В руках она держала пакет.
– Где здесь можно переодеться?
Я показал на покойницкую и накинул на ворота железную цепь.
– А это держите вы, – она протянула мне позолоченную коробку, в которой хранят драгоценности.
Скрылась за дверью, и я почувствовал бесконечную грусть – я согласился на это бракосочетание, но увидев, как серьезно к нему относится девушка, ощутил убожество этой инсценировки. Я на секунду растерялся, но дверь покойницкой открылась, и появилась невеста в черном.
Маргарита была великолепна: накануне она купила себе белое свадебное платье и перекрасила его в черный цвет, далеко не совершенный, с разводами, пятнами, подтеками, с черными точками, как живописное полотно, выставленное под дождь, но несовершенство было безупречным, его, казалось, раскрасила боль, дрожащие от ярости руки и не просыхающие от слез глаза.
Вблизи послышался раскат грома, не вписывавшийся в гармонию цветущей весны и долетевший до нас, как зов колокола.
Она была великолепна: ей не хватало смелости поднять глаза, ее взгляд был устремлен на носки туфель, возможно, и она, обряженная невестой, почувствовала убожество инсценировки, может, и она подумала: Боже, что делаю, и опустила глаза, чтобы видеть во всем только черное.
Но в ту минуту, когда ее охватили сомнения, именно я, Астольфо Мальинверно, ослепленный ее великолепием, вернулся к иллюзии и набрался сил на двоих:
– Ни разу в жизни не видел столь прекрасную невесту.
Небо внезапно нахмурилось, эхо отдаленного грома долетало до нас, как гомон голосов свадебного кортежа, входящего в церковь.
Маргарита украдкой улыбнулась, подняла глаза и встретилась взглядом с моими:
– Вы вправду говорите?
– Вашему Федору повезло, счастливчик.
Она чуть не расплакалась, но сдержалась, подобрала юбку и протянула мне руку:
– Не соблаговолите ли, синьор, сопроводить меня?
Я не мешкал: предложил ей руку, как любящий отец, и мы двинулись, оба хромые: я – на ногу, она – с замирающим и спотыкающимся сердцем.
Стал накрапывать дождик. Падая на платье, вода смывала краску. С ресниц смывала тушь, стекавшую по щекам черными ручейками.