Тадеуш раскурил сигару и предложил мне. Нет, спасибо, сказал я, для меня слишком крепко. Кончай свои закидоны, скромник, сказал он, попробуй, после саррабуло сигара то самое, что надо. Мы стали курить в тишине. Попугай, казалось, уснул на своем насесте, и только слышался шум вентилятора. Послушай, Тадеуш, сказал я, почему Изабель покончила с собой? мне это интересно узнать. Тадеуш затянулся и выпустил струйку дыма. Почему бы тебе не спросить у нее самой? – сказал он, точно так же, как ты спрашиваешь у меня, можешь спросить у нее. Не уверен, смогу ли найти ее в это июльское воскресенье, сказал я, тебя я нашел благодаря одной цыганке, а как я найду Изабель? Я тебе помогу, сказал Тадеуш, это гораздо проще, чем ты думаешь. Но это ты, признайся, настаивал я, заставил ее сделать аборт?

Сеньор Казимир принес сладкое. Целое блюдо с желтым желе в форме лодочек. Это – ангельские подбородки с ямочкой из Миранделы, с гордостью сказал Сеньор Казимир, яичные желтки с фруктовым желатином, уникальные, скажу не из гордости, но таких, как у меня, не подают ни в одном ресторане Лиссабона. Сеньор Казимир вернулся на кухню мелкими шажками, а Тадеуш взял одно желе. А ты бы, скромник, хотел, сказал он, отвечая на мой последний вопрос, чтобы родилась безотцовщина от двоих отцов? Я ничего не знал о твоей истории с Изабель, сказал я, я узнал об этом намного позже, ты меня предал, Тадеуш. Потом я спросил: это был твой или мой ребенок? Какая разница, сказал он, в любом случае, он был бы несчастным. Это ты так думаешь, ответил я, а я думаю, что он имел право на жизнь. Да, чтобы породить четверых несчастных: меня, тебя, его самого и Изабель. Она в любом случае была несчастна, настаивал я, в результате всей этой истории впала в депрессию и вследствие депрессии покончила с собой, я хочу только знать, был ли ты тем добрым советчиком. Я тебе уже сказал, спроси у нее самой, защищался Тадеуш, я тебе клянусь, что ничего не знаю. Ты был советчиком, сказал я, я это знаю. Но это никак не связано с ее смертью, ответил Тадеуш, если тебе интересно, почему она покончила с собой, спроси у нее. Где я могу ее найти? – спросил я настойчиво. На твое усмотрение, сказал он, сам выбирай место, то или другое, ей безразлично. А если в Доме Аленте́жу, сказал я, на улице По́ртас ду Са́нту-Анта́н, что скажешь? Почему бы и нет? – ответил он иронично, наверняка ей захочется побывать в этом месте, где не ступала ее нога при жизни, действительно, почему бы нет? Отлично, сказал я, тогда сегодня в девять, можешь передать ей, что я ее жду сегодня в девять вечера в Доме Алентежу. Сейчас выпьем кофе, сказал Тадеуш, все, что мне сейчас надо, это кофе и стаканчик граппы. Сеньор Казимир уже подходил с двумя чашечками кофе и бутылкой граппы, старой бутылкой из терракоты. Сеньор Казимир, сказал Тадеуш, запишите все на мой счет. Я возразил: даже не думай, обедом угощаю я. Сеньор Казимир даже не посмотрел в мою сторону и ушел. Не будь дураком, сказал Тадеуш с отеческим видом, у тебя с собой немного денег, ты выехал из Азейтао с небольшой суммой, сидел под шелковицей и денег в твоем бумажнике было не густо, я все знаю, тебе предстоит провести в Лиссабоне целый день и понадобятся деньги, поэтому не будь дураком. Мы поднялись и направились к выходу. Сеньор Казимир и его жена вышли на порог кухни попрощаться. Слушай, Тадеуш, сказал я, мне надо часок-другой вздремнуть, я принимаю лекарство, действующее на меня как снотворное, да и после обеда клонит ко сну, если часок не вздремну, я свалюсь замертво. Что ты принимаешь? – спросил Тадеуш. Французское лекарство с аминептином, сказал я, это антидепрессант, утром действует успокоительно, но потом начинает слегка угнетать. Все лекарства для души, сказал Тадеуш, сплошная пакость, душу лечат через живот. Может, сказал я, ты счастливчик, что веришь, а у меня ни в чем уверенности нет. Может, приляжешь у меня? – спросил Тадеуш, у меня есть прекрасная кровать в гостевой спальне. Спасибо, но думаю, что нет, сказал я, это наша последняя встреча, но послушай, денег у меня и впрямь не густо, не могу позволить себе даже гостиницу, но мне достаточно даже дешевого пансиона, где сдают комнаты на час или на два, тебе должны быть знакомы такие места, не подскажешь? Запросто, ответил он, есть пансион «Изадора» возле площади Рибейры, ступай туда и поговори от моего имени с Изадорой, она даст тебе комнату, можешь доехать на трамвае до пирса Содре́, он, кажется, подъезжает.

Остановка трамвая была напротив ресторана, мы ожидали его прихода, стоя за стеклянной дверью, чтобы не жариться на солнце. Услышали его приближение, когда он сделал поворот и в гробовой тишине города раздался скрежет его колес. Ты точно не хочешь прикорнуть у меня? – спросил еще раз Тадеуш. Точно, ответил я, прощай, Тадеуш, покойся с миром, не думаю, что еще раз доведется свидеться. Так-то оно лучше! – сказал попугай. Я открыл дверь, перешел через дорогу и сел в трамвай.

4

4

Это было старое здание блекло-розового цвета со сломанными ставнями. Пансион располагался между лавкой старьевщика и морской транспортной компанией, на его приоткрытой стеклянной двери было написано: Пансион Изадора. Я толкнул дверь и вошел. За стойкой в плетеном кресле дремал человек. Он храпел, прикрыв лицо развернутым «Утренним курьером»[6]. Я подошел и слегка кашлянул, но он даже не шелохнулся. Тогда я сказал: здравствуйте, и человек с необычайной медлительностью снял с лица газету и посмотрел на меня. Ему было лет шестьдесят пять, может, больше, худое лицо и тонкие усики. Вы хозяин? – спросил я. Хозяина нет, сказал он с характерным для Алентежу выговором, умер в прошлом году, я портье. Я вынул бумажник, достал свое удостоверение личности, положил на стойку и спросил: вам требуется документ? Портье пансиона «Изадора» едва бросил недоуменный взгляд на мое удостоверение и с подозрением на меня посмотрел. Документ? – сказал он. – На кой он мне сдался? О, господи, сказал я, я думал так полагается. Послушайте, приятель, вы изволите шутить, или я чего-то не понимаю? Я ни над кем не шучу, терпеливо ответил я, я всего лишь предъявляю свое удостоверение личности. Портье поднялся со стула и спокойно, с морем спокойствия, взял мое удостоверение личности. А, вона оно что, промычал он, мы – итальянец, рост метр семьдесят пять, глаза голубые и волосы цвета шатен, интересно, весьма интересно. Он бросил на стойку мое удостоверение и сказал: приятно познакомиться, извините, мне срочно в туалет, с простатой неприятности. Он скрылся за старой засаленной шторой, а я остался ждать, убрал в бумажник удостоверение и стал осматривать картины на стенах маленького холла. Первая представляла вид сверху базилики в Фатиме, снятый с вертолета, возможно, фотография пятидесятых годов, видна была большая площадь и нескончаемая человеческая очередь в церковь. Внизу была подпись: «Вера не знает границ». Вторая была фотографией крестьянского дома, тоже пятидесятых годов, судя по цвету, и внизу подпись: «Родной дом Его Превосходительства Председателя Совета министров». На третьей картине была изображена обнаженная блондинка, прижимающая к себе плюшевого медвежонка, и под ней надписи не было. Мой осмотр был прерван голосом, долетавшим из-за шторы. Вы еще здесь? – спросил меня голос Портье пансиона «Изадора». Конечно здесь, ответил я. Я вернулся к стойке и изобразил улыбку, на которую не последовало ответа. Можно узнать, чего вы хотите, сухо спросил у меня Портье. Мне нужна комната, ответил я, по-моему, это очевидно. Комната? – переспросил он, и чем вы там собираетесь заниматься? Собираюсь поспать, сказал я, мне нужно немного вздремнуть. Портье пансиона «Изадора» пригладил усики, насупился, почесал ягодицу и говорит: приятель, здесь одиночкам комнаты не сдают, не знаю, понятно ли. Мне не понятно, сказал я упрямо, объясните получше. Только лицам с сопровождением, сказал Портье пансиона «Изадора», нам не нужны тут вуайеры и прочие извращенцы. Ну, если вопрос только в этом, сказал я, послушайте, я ведь уже сказал, что мне нужно поспать, растянуться на пару часов в кровати с чистым постельным бельем. Ну, если так, тогда почему бы вам не пойти в гостиницу? – сказал вполне логично Портье. Послушайте, сказал я, это долгая история, не буду вас утомлять, но дело в том, что я должен провести в Лиссабоне целый день, а денег у меня с собой немного, я вам уже говорил, что мне надо всего лишь пару часов поспать, я вдобавок ел на обед тяжелую пищу, и если сейчас не прилягу, меня до самого вечера будет мучить изжога, мне надо только поспать, я никому мешать не буду. Но, похоже, мои слова не слишком убедили Портье пансиона «Изадора». Он снова пригладил усики и спросил: а как я вообще здесь оказался? Я понял, что с ним не договоришься, и поэтому спросил: а Изадора на месте? я мечтаю с ней поговорить, скажите, что меня рекомендовал ее друг. Портье пансиона «Изадора» подошел к нижней ступеньке лестницы и крикнул: Изадора, спустись на минутку, тут с тобой хотят поговорить! В коридоре второго этажа послышались тяжелые шаги и наверху лестницы показалась Изадора. Это была старая проститутка на пенсии, облагородившая свою внешность красной блузкой и очками на цепочке, свисавшими на грудь. Изадора спустилась по лестнице с респектабельным видом директрисы лицея и подошла ко мне. Вы должны меня извинить, сказала она, улыбаясь, наш портье иногда ведет себя как настоящая деревенщина, но знаете, притом что сегодня творится, лишняя осторожность не помешает, но, если вы собирались поговорить со мной, так бы ему сразу и сказали. Мне посоветовал обратиться к вам Тадеуш, он мой друг, сказал я, и еще он просил передать вам приветы, а мне, понимаете, нужна комната, чтобы передохнуть пару часиков в чистой постели и избавиться от сонливости, мы с Тадеушем только что отведали саррабуло, я падаю с ног, кроме того, я не сомкнул глаз из-за хозяйской собаки, лаявшей без умолку всю ночь, а у меня еще сегодня свидание в полночь на Алькантаре. Мальчик мой, сказала Изадора, мог бы мне сразу сказать, я устрою тебя в прохладной комнате со свежей постелью, а почему Тадеуш больше не кажет носа, черт его подери. Не знаю, сказал я, наверное, у него неприятности. Изадора позвонила в звонок на стойке и крикнула: Вириата, эй, Вириата! Потом повернулась ко мне и сказала: мальчик мой, поднимайся в пятнадцатый номер на втором этаже сразу напротив туалета, Вириата сейчас постелет постель. Требуется мое удостоверение личности? – спросил я. Зачем? – сказала она, оно мне даром не нужно. Я поднялся по лестнице и вошел в пятнадцатый номер. Комната была просторная, большая двуспальная кровать. Допотопная мебель, какую еще изредка видишь в провинции, комод с большими выдвижными ящиками, зеркальный шкаф, пара стульев темного дерева. В углу, возле окна, стоял умывальник кованого железа с кувшином воды. Я положил на комод свой пиджак и запасную футболку Lacoste и стал дожидаться горничную. Вскоре в дверь постучали, и я сказал входите. Здравствуйте, сказала девушка, я – Вириата. Это была толстушка с мелко завитыми волосами и крестьянским лицом. Ей было не больше двадцати пяти, но выглядела она на все сорок. Я – из Алентежу, сказала она с улыбкой, вся обслуга этого пансиона оттуда, кроме одной девушки-испанки, которую зовут Мерседес, но она сейчас работает через день, в основном занята на площади Веселья, надеется стать джазовой певицей. Она принялась стелить чистые простыни и говорит: мне тоже хотелось бы стать певицей, но я, в отличие от Мерседес, не училась музыке, а она ходила в музыкальную школу в Мериде, она из хорошей семьи. А вы? – спросил я. – Вы разве ничему не учились? Я – нет, сказала она, я едва научилась читать и писать, мать умерла, когда мне было восемь, а отец был скотиной, пил денно и нощно, а вам нравится Алентежу? Не то слово, сказал я, представьте, что я еще сегодня утром был в Алентежу, в Азейтао. О, сказала она, Азейтао это еще не настоящее Алентежу, это практически Лиссабон, чтобы понять Алентежу, надо побывать в Бе́же и Се́рпе, я – из Серпы, девочкой пасла овец у крепостных стен, а в ночь на Рождество пастухи собирались в домах и пели народные песни, до чего красиво, только мужчины пели, женщины – нет, женщины только слушали и стряпали, ели мигас, асорду и саргальету, все, чего в Лиссабоне сегодня днем с огнем не сыщешь, Лиссабон стал городом людей с мудреным вкусом, вот, к примеру, вы подумайте, захожу вчера поесть в ресторан рядом с нами, ничего особенного, но рыбу готовят хорошо, и заказываю себе камбалу, а официант мне: на гриле или с бананами? С бананами? – спрашиваю я, как это с бананами? Это бразильский рецепт, говорит официант, если не знаете, сперва осведомьтесь. Да, говорю я, мир совсем рехнулся, куда ни глянь – одни странности и сплошная неразбериха. Вириата закончила стелить постель и загнула наверх край простыни. Вот, сказала она, постель готова, могу составить компанию. Благодарю, Вириата, передохните, мне нужно только поспать часа полтора, мне не нужна компания. У меня все в порядке по части гигиены, я за этим строго слежу и, потом, я очень спокойная, сказала Вириата, если хотите, можете спать, я не буду вам мешать, просто буду лежать рядышком и не буду суетиться. Спасибо, сказал я, но я предпочитаю спать один. А если я почешу вам спину? – сказала Вириата, не хотите уснуть с женщиной, которая будет чесать вам спину? Я улыбнулся и сказал: спасибо, Вириата, но сегодня не лучший день, чтобы мне чесали спину, приходи лучше через полтора часа, разбуди меня и получишь хорошие чаевые, только не забудь. Вириата вышла, я задернул шторы, в комнате было прохладно, постель чистая, я спокойно разделся, повесил брюки на стул, снял цыганскую футболку Lacoste и голый улегся в кровать, какая услада, подушка была мягкая, я вытянул ноги и закрыл глаза.