По дороге в кондитерскую я чувствовал, что буква О, которую мама утром вывела пальцем, обжигает мне щеку. Мне захотелось снова потереть ее посильнее, чтобы дедушка случайно ее не заметил, но когда я дотронулся рукой до щеки, указательный палец сам начал обводить ее снова и снова и не перестал до тех пор, пока продавец из булочной не поздоровался с нами – «Дообрый день», – растягивая букву О, которую я ему по такому случаю одолжил.

Пончик

Пончик

Пальцами, липкими от сахарной пудры, которой был посыпан пончик, я указывал на все круглое, что попадалось нам на улице по дороге домой.

– Но твоя буква О, дедушка, это циферблат. Поэтому у меня ее и нет.

– Я тебе только что купил букву О, а ты ее тут же слопал, сладкоежка!

– Еще чуть-чуть на пальчиках осталось…

Мы подошли к входной двери смеясь, потому что кнопки лифта были как буква О и дверной глазок тоже.

– Катерина?

– Бабушка?

Пока я мыл руки, дедушка ушел к себе в комнату, чтобы посмотреть, чем занята бабушка.

– Спит. И рот раскрыла. Буквой О.

Средневековье

Средневековье

Когда бабушка проснулась, я спросил ее, как они с мамой убрали у меня из имени букву О. Еще лежа в постели, она взяла меня за руку и сказала, что маме в этом помог словарь.

– Мама сказала, что твое имя родом из Средневековья, что так Жоанов звали в Средние века, и папа согласился.

– В Средние века.

– Ну да. Твоего отца Средневековьем вокруг пальца обвести – это пара пустяков. Он до того любит всякие древности.

Бабушка качает головой, но на лице ее сияет улыбка, а взгляд туманит воспоминание. Наверное, ей вспомнилось, как мама рылась в словаре, чтобы назвать меня в честь дедушки, только без циферблата.

Когда папа пришел домой, я помчался ему навстречу:

– Почему ты мне раньше не говорил, что мое имя родом из Средневековья?

– Я думал, ты и так знаешь.

Такой у папы характер. Мама говорит, что семья и работа для него до такой степени разные вещи, что на работе он совсем о нас не думает, а дома напрочь забывает об университете. Хотя вечно твердит, что работа – его страсть.

– Если хочешь, сегодня вечером я что-нибудь расскажу тебе о рыцарях короля Артура.

– Да-да, расскажи!

История

История

Когда я был маленьким, я думал, что папа на работе сочиняет разные истории, но теперь я знаю, что его жизнь посвящена Истории, с заглавной, важной, большой буквы И. Он говорит, что с этой И начинаются исследования, и эта наука пишется с заглавной буквы потому, что в ней испокон веков заключена идея человечества. Об этих важных вещах он рассказывает на лекциях в университете. И изучает источники.

Наука – папина страсть. При этих словах я всегда воображаю его либо среди пирамид, либо с микроскопом и в белом халате. Но научным трудом он занимается в белых перчатках, в окружении старинных книг с запахом монастырской кельи. Он говорит, что история изучает источники о прошлом, но это прошлое необходимо исследовать, изучить и правильно интерпретировать, чтобы оно не повторялось и чтобы человечество шагало вперед по пути прогресса, а не ходило кругами.

Линия и круг

Линия и круг

Вечером папа рассказал мне историю с прописной буквы, про рыцарей и множество невероятных подвигов. Мы были так увлечены, что маме пришлось зайти к нам, чтобы предупредить, что уже поздно и пора спать.

– О дама моего сердца, несравненная королева Гвиневра!

Родители поцеловались, и мне стало ясно, что нам, всем троим, не хватало именно такого средневекового мгновения, где в имени Жан нет буквы О, мамины глаза не стекленеют, а папа – рыцарь Круглого Стола.

Я заснул, и мне тут же приснился сон. С тех пор как к нам переехали бабушка с дедушкой, я никогда не забываю сны.

– О чем ты задумался, Жан?

За завтраком я прокручивал в голове приснившийся мне сон. Папа рисовал шпагой на земле прямую. А дедушка мешал ему и параллельно с ним рисовал прутиком круги. Я смотрел на них, со шпагой у одного в руке и с прутиком у другого, и голова у меня раскалывалась от боли. Тогда я положил прутик на землю, чтобы потрогать лоб, и тут круги и дедушка исчезли, а папина линия стала виднее, и он попросил меня помочь обвести ее шпагой. Однако я снова стал рисовать дедушкины круги по параллели с отцовской прямой, и, нарисованные шпагой, они уже не исчезали.

Королева Гвиневра

Королева Гвиневра

– Жан у нас еще не проснулся, – сказал папа, увидев, что я клюю носом в чашку, и обратился к маме: – Приветствую тебя, моя королева!

Когда у папы радостно на душе, наша мама превращается в королеву Гвиневру.

На несколько мгновений воцарилось молчание, и я начал сомневаться, захочет ли сегодня мама быть королевой. До нас доносились голоса бабушки и дедушки, которые еще не вышли из спальни, и тиканье кухонных часов. И тут она улыбнулась:

– С добрым утром, властелин моего сердца!

Значит, и мама в хорошем расположении духа. Я высунул нос из чашки, забыв про сон и понимая, что это был всего лишь кошмар, и заулыбался королю и королеве.

Наши величества

Наши величества

Когда настроение дома у всех хорошее, то все мы короли и солнца. Солнышко, как прошел день? Уроки сделал, королевич? Солнце мое, где телефон? В нашей семье так больше всего любит говорить мама, но для бабушки это еще более характерно, потому что она зовет солнышками всех, кто встречается на ее пути, даже людей, совсем ей незнакомых. Мама так зовет только папу и меня. А папа зовет королевой только ее. А я пока что никого так не зову, как-то это у меня не выходит. Но сейчас мне хотелось бы научиться говорить эти слова так, как говорят их взрослые, когда кажется, что единственные правильные слова на самом нужном месте, и услышав, что тебя назвали солнышком, чувствуешь, что по животу разливается тепло, и думаешь, что теперь уже никогда не заболеешь. Мне хотелось бы уметь так говорить, чтобы нам никогда не прозябать во тьме.

5. В первую очередь память

5. В первую очередь память

Где же бутерброд

Где же бутерброд

В пять часов, в движущемся лесу толпы, я различаю лицо дедушки. Он ерошит мне волосы, осведомляясь, как прошел день. По моим глазам он понимает, что я проголодался. И его взгляд стекленеет. Становится как темное и мутное стекло.

– Ох, Жан.

Такое «ох, Жан» я слышу впервые и не знаю, что оно значит.

Лес лиц и фигур исчезает: сначала мы просто его не видим, а потом все понемногу расходятся, и мы остаемся одни, дед и я.

– Ох, Жан.

Я до сих пор его не понимаю, но этот замутненный взгляд мне не нравится. Он тщательно обшаривает все карманы и умоляюще глядит на меня, не в силах ничего сказать, как будто я сам должен объяснить ему, что происходит и что это такое за «ох, Жан».

– Ты забыл дома бутерброд?

Он молча кивает. А у меня свело желудок, и, похоже, вовсе не от голода. Это гигантская, жгучая буква О урчит у меня в животе. А дедушка, кажется, тоже взвалил на плечи исполинскую букву О: она отбрасывает тень на дорогу до самого дома.

Мы пускаемся в путь, и шарканье дедушкиных шагов режет мне уши. Аппетит у меня уже пропал, и мне хочется, чтобы он больше не думал про этот бутерброд:

– Дедушка, ты обещал рассказать мне про вербу…

– Как-нибудь в другой раз, Жан, сынок.

Тень

Тень

Взявшись за руки, мы идем домой, не глядя ни на деревья, ни на таблички с названиями улиц. Нас преследует тень.

– Не беспокойся. Я дома поем.

Сколько шагов мне понадобилось для того, чтобы это выговорить?

Дедушка глядит в пространство и крепче сжимает мне ладонь. А может, это и не он вовсе, а тень?

Его ноги шаркают в такт биению моего сердца, отсчитывают каждый удар, потому что теперь мы оба идем в ногу. Я изо всех сил стараюсь подстроиться к темпу, который задает метроном шагов деда Жоана. Я так же шагаю и так же дышу, он тащит букву О на плечах, а я в животе, и мы отбрасываем на дорогу новую тень, отделаться от которой нам, похоже, уже не удастся.

Бабушка посреди дороги

Бабушка посреди дороги

– Вы чего головы повесили?

Бабушка стоит посреди дороги с бутербродом в руке. Заметно, что она выбежала впопыхах: ее не окутывает облако аромата, и она немного растрепана.

Дедушка проводит рукой по ее волосам, и она протягивает ему бутерброд. Тень бежит от бабушкиного света и пропадает.

– Дай-ка ребенку бутерброд: он, поди, кушать хочет.

Радостно, как маленький, дедушка протягивает мне бутерброд. И тут я понимаю, как аппетит может пропасть именно тогда, когда он был бы очень кстати. Но две пары глаз сгорают от нетерпения, когда же я откушу первый кусочек, и я разворачиваю пакетик, откусываю кусок и долго еще не чувствую вкуса намазанного томатом хлеба[5] и кровяной колбасы.

Я жую бутерброд и иду к дому рядом с бабушкой и дедушкой, держащимися за руки и ведущими в тишине безмолвный разговор, уже не подстраиваюсь к их шагу.

Немота

Немота

Дедушка долго не произносил ни слова. А когда открыл рот, я понял, что его немота была мне больше по душе.

– В первую очередь память…

Он так это сказал, как будто обращался не ко мне, а к тишине, дремавшей на диване. Но говорил он со мной.

Тишина мало-помалу отступила, как кошка, которая знает, куда направляется, и вовсе не торопится.

– В первую очередь память. Слышишь? – сердито повторил он, заглядывая мне в глаза.

– Я не глухой!

Я тоже разозлился. Разозлился и ушел к себе в комнату. Хлопнув дверью, я услышал, как шепчутся дедушка с бабушкой. Казалось, бабушка пытается успокоить деда, а он все повторяет: в первую очередь память, в первую очередь память. Потом она умолкла, и слова его становились с каждым разом все тише, а потом сошли на нет, и я чуть не открыл дверь, чтобы удостовериться, не растаял ли в воздухе и дедушка.