Белого поля почти не видно. Вместо четырех точек по снегу разбросана минимум сотня. Там собрались десятки подростков. Наверное, мы не слышали их из-за ветра и бушующего пламени, но теперь, когда мы их заметили, они машут нам и что-то кричат. Лиц не разобрать, но я точно знаю, что каждый из них — полноценная личность. Человек, у которого есть своя жизнь, который встает по утрам и идет в школу, болтает с друзьями, ест и живет. Они распевают наши имена, как кричалки, и, хотя я почти никого из них не знаю, а они вряд ли знают меня, и я не имею ни малейшего представления о том, почему они здесь, все равно… все равно…

Я вижу, что в толпе Чарли забрался на спину Нику, а Бекки — Лукасу. Они тоже машут нам и кричат.

— Я не… — говорю я, внезапно охрипнув. — Я не понимаю…

Майкл достает из кармана телефон и загружает блог «Солитер». Там ничего нового. Потом открывает фейсбук[25] и скроллит ленту.

— Ну что ж, — бормочет он, и я заглядываю ему через плечо.

Лукас Райан 32 минуты назад из мобильного приложения Солитер поджег школу Хиггс 94 это понравилось 43 поделились ▽ Посмотреть все 203 комментария

Лукас Райан

32 минуты назад из мобильного приложения

Солитер поджег школу Хиггс

94 это понравилось 43 поделились

▽ Посмотреть все 203 комментария

— Наверное… — говорит Майкл. — Наверное, Лукас решил… что пожар в школе — слишком потрясающее событие, чтобы его пропустить.

Я смотрю на Майкла, он смотрит на меня.

— Ты не думаешь, что это невероятно? — спрашивает он.

В каком-то смысле да. Школа горит. В настоящей жизни такого не случается.

— Лукас Райан, ты хренов хипстер-чудотворец. — Майкл обводит взглядом толпу. — Ты и в самом деле случайно положил начало чему-то прекрасному.

На сердце у меня теплеет, и я улыбаюсь — по-настоящему улыбаюсь.

А потом мир снова будто затягивается пеленой, я плачу и смеюсь одновременно и даже не знаю, счастлива я или окончательно слетела с катушек. Потому что я сжимаюсь в комок, и Майклу приходится наклониться, чтобы обнять меня, пока я трясусь, — но он все равно это делает. Падает снег. Позади нас медленно рушится школа, вдали завывают сирены пожарных машин.

— Итак. — Майкл приподнимает бровь с типичным для него вкрадчивым выражением лица. — Ты себя ненавидишь. Я себя ненавижу. У нас много общего. Нам стоит быть вместе.

Не знаю почему, но я словно в бреду. Все эти люди, собравшиеся внизу… Одни прыгают и машут руками. Другие пришли только потому, что хотели поучаствовать в приключении. Но я впервые не думаю, что они действуют из тщеславия или притворяются. Они просто ведут себя как обычные люди.

Я до сих пор не уверена на сто процентов, что хочу проснуться завтра утром. Я не поправилась только потому, что рядом Майкл. И мне все еще хочется забраться в кровать и пролежать там весь день, потому что это легче всего сделать. Но прямо сейчас я вижу только детей, которые резвятся на снегу, улыбаются и машут, словно в их жизни нет ни экзаменов, ни родителей, им не нужно решать, куда поступать и кем работать, и все поводы для стресса испарились в один миг. А рядом со мной на крыше сидит парень, который и раньше все это замечал. Парень, которому, возможно, я смогу помочь, как он помог мне.

Я не говорю, что чувствую себя счастливой. Сомневаюсь, что я смогла бы распознать это чувство. Но все эти люди внизу выглядят так забавно, что мне хочется смеяться, и плакать, и танцевать, и петь — а не зрелищно и драматично шагать в пустоту с крыши этого здания. Честное слово. Забавно, потому что это правда.

Что было потом

Что было потом

Карл Бенсон. Я не видел тебя с выпускного класса. Думал, ты покончил с собой.

Эндрю Ладжерман. Что?

Карл Бенсон. Думал, ты покончил с собой. Или это не ты был?

Эндрю Ладжерман. Нет, нет, это был не я.

Полагаю, даже тщательно обдумав случившееся, я все равно не пойму, как же так вышло. Я не травмирована. Ничего особо драматичного со мной не случилось. Никаких глубоких ран в душе. Я не могу выделить какой-то конкретный день, или конкретное событие, или конкретного человека. Я только знаю, что однажды это началось, и дальше очень сложно было этому помешать. Вот так я оказалась здесь.

Майкл считает, что его будет допрашивать полиция. И меня, наверное, тоже. А еще Лукаса и Бекки — мы ведь все были там. Надеюсь, нас не арестуют. И сомневаюсь, что Лукас расскажет правду. Хотя что я знаю об этом Лукасе Райане?

Ник с удивительным прагматизмом предлагает встретиться с родителями в больнице, так что мы все набиваемся в его машину: я, Майкл, Лукас, Бекки, Ник и Чарли. Бекки сидит на коленях у Лукаса, потому что машина Ника — крохотный «фиат». Мне кажется, что Лукасу действительно начинает нравиться Бекки. Может, потому что она помешала Челке «выстрелить» в него. Или по какой-то другой причине. Но он то и дело смотрит на нее с уморительнейшим выражением лица, и мне становится чуть легче. А Бекки, конечно, ничего не замечает.

Я наговорила о ней много плохого. Некоторые мои слова были правдой, некоторые — нет. Думаю, я много гадостей сказала без особой на то причины. Причем людям, которых я люблю.

Я сижу посередине и никак не могу сосредоточиться, потому что то и дело проваливаюсь в сон. Снег никак не прекратится. Все снежинки одинаковые. По радио играет песня Radiohead. Мир за окнами машины окутан темной синевой.

Чарли с переднего пассажирского сиденья звонит родителям. Я не слышу, о чем они говорят. Наконец Чарли вешает трубку и с минуту молча смотрит пустым взглядом на экран телефона. Потом поднимает глаза к утреннему небу.

— Виктория, — зовет он меня. Чарли произносит слова, которые полагается произносить в таких случаях: о любви и понимании, о поддержке и о том, что они рядом. Слова, которые, возможно, произносят недостаточно часто. Слова, которые обычно и не нужно говорить вслух. Часть я пропускаю мимо ушей, потому что и так уже всё знаю. Пока Чарли говорит, остальные молчат. Мы смотрим, как за окном проплывают витрины магазинов, прислушиваемся к гулу двигателя и звуку его голоса. Закончив, Чарли поворачивается ко мне и говорит кое-что еще: — Я ведь видел. Но ничего не сделал. Я ничего не сделал.

Я замечаю, что по моим щекам текут слезы.

— Я все равно тебя люблю. — Голос как будто чужой. Не помню, чтобы я кому-то говорила прежде эти слова, даже в детстве. Интересно, какой я была в то время? Может, я всегда была не той, за кого себя принимала?

Чарли грустно улыбается:

— Я тоже люблю тебя, Тори.

Майкл решает взять меня за руку.

— Хочешь послушать, что сказал папа? — спрашивает Чарли, разворачиваясь к лобовому стеклу. Он обращается даже не ко мне, а ко всем сидящим в машине. — Он сказал, что в нашем возрасте слишком часто перечитывал «Над пропастью во ржи», и это отпечаталось у нас в генах.

Бекки вздыхает:

— Господи. Подростку уже и погрустить нельзя, чтобы никто не вспомнил про эту книгу?

Лукас улыбается ей.

— Нет, правда, вы ее вообще читали? — спрашивает Бекки. В ответ раздается единодушное «нет». Даже Лукас не читал. Забавно.

Дальше мы едем и слушаем Radiohead.

Меня так и подмывает на ходу выпрыгнуть из машины. Кажется, Майкл догадывается о моих планах. И Лукас тоже. Да и Чарли то и дело поглядывает на меня в зеркало заднего вида.

Проходит немного времени, и Ник спрашивает:

— Чарли, в какую старшую школу ты пойдешь?

Никогда не слышала, чтобы Ник говорил так тихо.

Чарли вместо ответа накрывает ладонью руку Ника — тот вцепился в руль так крепко, что костяшки пальцев побелели.

— В Труэм. Я останусь в Труэме. ##########. Если подумать… Наверное, многие из нас теперь окажутся в Труэме.

Ник кивает.

Бекки сонно кладет голову Лукасу на плечо.

— Я не хочу в больницу, — шепчу я на ухо Майклу. Это ложь только наполовину.

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу боль.

— Знаю. — Он утыкается мне в макушку подбородком. — Знаю.

Лукас ерзает на сиденье рядом со мной. Поворачивается к окну: мимо смазанными темно-зелеными пятнами проносятся деревья.

— А ведь считается, что это лучшее время нашей жизни.

Бекки фыркает ему в плечо:

— Если это лучшее время, лучше сдохнуть прямо сейчас.

Машина набирает скорость, чтобы подняться по склону к мосту, и вот мы уже едем через замерзшую реку. Земля оборачивается еще на пару сотен метров, и солнце подбирается чуть ближе к горизонту, готовясь пролить тусклый зимний свет на то, что осталось от этой пустоши. За нами поднимается в небо столб дыма, заслоняя последние звезды, которые пытались произвести впечатление.

Бекки продолжает бормотать что-то себе под нос, будто разговаривает во сне.

— Но я поняла. Они хотели, чтобы мы ощутили свою принадлежность к чему-то важному. Оставили свой след. Потому что мы все хотим что-то изменить. Терпение действительно убивает. — Она уже почти шепчет. — Ждали… мы ждали так долго… — Бекки зевает. — Но когда-нибудь это закончится. Обязательно закончится.

А потом наступает момент, когда все сидят, погрузившись в свои мысли. Так бывает, когда заканчивается фильм. Ты выключаешь телевизор, экран темнеет, но некоторые сцены проигрываются в голове, и ты думаешь: а если это моя жизнь? Что, если это случится со мной? Почему я не заслуживаю такого счастливого финала? Почему жалуюсь на свои проблемы?

Не знаю, что случится с нами и с нашей школой. Не знаю, как долго еще я буду в таком состоянии.