Вышла Дуняша, пожаловалась «душно» и завела светскую беседу: куда вы едете отдыхать? Никуда. В таком случае, я возьму Поль с собой в Ореанду. Я тебе возьму! Дмитрий Павлович, вам необходимо переменить обстановку, вы становитесь тяжеловаты. Что за тон, дорогая? Пойдем лучше выпьем на брудершафт. Никогда не мешай коньяк с шампанским, дорогой. Они рассмеялись, но Дуняша глядела загадочно, впрочем, это в ее стиле. Все глядит загадочно, загадки-намеки обступают плотным кольцом, но мы прорвемся.

Стол уже отодвинут, «и пары кружились, влюбленные пары, под жалобный рокот гавайской гитары», под Вертинского. Иван Александрович (галантно-отстраненный) с актрисой… куда смотрит Никита? — ага, Никита с мамой… отец с Натальей, Поль — куда смотрю я? — с мальчишкой, мы с Дуняшей подключаемся. На диване под гобеленовой дамой с коленопреклоненным пажом диалектический диалог (глаза горят, очки блестят, Сашка — Вэлос), между ними вертится Лизунчик — соблазнительный, как грех… «и слишком устали, и слишком мы стары и для этого танго, и для этой гитары…».

Между Вертинским и Изабеллой Юрьевой («Эх, Андрюша, нам ли жить в печали…» — в течение вечера культивировался граммофонный стиль, тоска и веселье минувшего с ностальгически-ресторанным оттенком) на пороге материализовался мужичок с лавки под тополем. Митя закрыл глаза, взглянул — нет, не мерещится, что за… дьяволиада! За спиной мужичка мама сказала:

— Вот, требует хозяина.

— Это мой приятель, — пояснил Иван Александрович невозмутимо. — Сидел при культе.

— Этот сидел… — начал отец. — Младенцем, что ль?

Мужичок заговорил обстоятельно, но как-то бессвязно:

— Дружки мы, но вместе не сидели, нет. Зачем я на душевного человека буду наговаривать? Сидим сегодня в подвале: Сереня, Сеня, Степаныч и я. Выхожу, глядь: машинка— то на месте. Ну, переждал в скверике, дай, думаю…

— Правильно надумал, — перебил Иван Александрович, — пойдем, провожу, — и повлек дружка на выход; Вэлос успел наябедничать в его кратчайшее отсутствие:

— Доктор декаданса вращается в уголовных сферах.

На что Лиза откликнулась гневно:

— А в каких сам вращаешься, сказать?

— Умоляю, милейшая племянница!

— Черт знает в каких!

Все рассмеялись снисходительно на выходку балованного ребенка (после шампанского), Алеша ничего не слышал в ожидании музыки: сейчас он обнимет ее, холодно равнодушную. Но она притворяется, он чувствует огонь, трепет чужой любимой жизни, который прорвется вдруг в реплике, в жесте, в ярко-синем блеске глаз… «Эх, Андрюша…» — завелся задорный голосочек, он поднял руки, Поль, пробормотав что-то о чае, выскользнула из комнаты.