— Какой лед вам принести, кусочками или раздробленный? — донесся голос Пьедрасанты.

— Раздробленный! — крикнул учитель.

— Ну конечно, если кусочками, так придется сосать, а он уже насосался…

Не прислушиваясь к словам лавочника, который еще что-то бормотал, Родригес стал объяснять капитану:

— В ту ночь ребята играли в бабки. Явился какой-то чудной человек и стал уговаривать поджечь барак евангелистов-янки. Кое-кто из ребят согласился, а мы остались — я стараюсь вообще держаться подальше от шума. Они уже ушли, и появился Пьедрасанта; он закричал, чтобы они никуда не ходили и что этот агитатор — коммунист…

В дверях появился лавочник, и учитель прервал свое повествование:

— Я рассказываю капитану то, что произошло с вами и покойником, которого вы назвали коммунистом…

— Покойником? — удивился капитан, обсасывая мокрые от пива усы.

— Что ж, при нынешнем правительстве коммунист и покойник — это почти одно и то же…

— Если бы послушались меня, — заговорил Пьедрасанта, — то так называемую часовню не сожгли бы, да и священник остался бы в своей церкви. По сути, сожгли-то священника…

— Вот именно, — поспешил сказать учитель, губы его со следами малинового напитка застыли от льда. — Его выслали, потому что не могли убить: он — священник, хотя его тоже обвиняли, будто он коммунист… Священник да еще иностранец… Э, блох лучше вытряхивать в другом месте!..

— А откуда узнали, что он — коммунист?

— Откуда? Он был сторонником забастовки, вот и все…

— Падре?

— Ну, Пьедрасанта, вы же это отлично знали!

— Я?

— Да, вы… вы же были его близким другом!

— Близким другом? Нет. Он сюда заходил выпить чашку шоколаду перед сном, и только… и платил за чашку так же, как платите вы за свои стопки. Каждый клиент для меня — друг, не правда ли, капитан?

— Бесспорно одно — никто не знает, за что его выслали, — подчеркнул Каркамо.

— Каждый устраивается, как может, — произнес лавочник, распростерши руки и склонив голову, совсем как на распятье. — Говорят, что его убили…