Вы не осмеливаетесь хлестнуть коня кнутом: а вдруг у него еще осталось довольно сил, чтобы понести?

– Право, Адольф нарочно делает все мне назло, теперь мы тащимся еще медленнее, – говорит молодая женщина матери. – Не торопись, друг мой, не спеши. Только не говори потом, когда мне придется покупать новую шляпку, что я сорю деньгами.

Вы отвечаете на это словами, которые заглушает стук колес.

– А все твои возражения не имеют никакого смысла! – кричит Каролина.

Вы, продолжая свой монолог, все время вертите головой и то оборачиваетесь назад, к экипажу, то снова глядите вперед, чтобы уберечься от беды.

– Давай-давай, опрокинь нас, это прекрасный способ от нас избавиться. Стыдись, Адольф, твой сын умирает от голода, посмотри, какой он бледный!..

Тут на помощь вам приходит теща:

– Напрасно ты так, Каролина, он делает, что может…

Для вас нет ничего хуже, чем заступничество тещи. Она лицемерка, она спит и видит, как бы поссорить вас со своей дочерью; исподволь и с бесконечными предосторожностями она подливает масла в огонь.

Когда вы добираетесь до заставы, ваша жена замолкает, она больше не произносит ни слова, сидит, скрестив руки на груди, и на вас даже не смотрит.

Вы человек бездушный, бессердечный, бесчувственный. Только вы способны устроить такую увеселительную прогулку. Если вы осмелитесь, себе на горе, напомнить Каролине, что она сама утром потребовала этой прогулки ради детей и молока (она кормит грудью), на вас обрушится поток холодных колкостей.

Поэтому вы соглашаетесь на все, лишь бы не огорчать кормящую мать, ведь у нее может пропасть молоко, так что надо обходиться с ней помягче – так шепчет вам на ухо безжалостная теща.

Вы чувствуете себя Орестом, на которого набросились все фурии разом.

Когда вы наконец добираетесь до заставы, на сакраментальный вопрос чиновника: «Что везете?» – жена ваша отвечает:

– Много пыли и дурного настроения[562].

Она смеется, чиновник смеется, а вас охватывает острое желание опрокинуть свое семейство в Сену.

Себе на горе вы вспоминаете веселую и распутную девицу, с которой шесть лет назад проезжали в вашем тильбюри как раз через эту заставу; вы ехали отведать матросской ухи; девица была в прелестной розовой шляпке. Какое может быть сравнение! Госпожа Шонтц[563] совершенно не тревожилась ни о детях, ни о своей шляпке, которая совсем истрепалась в лесной чаще! Она вообще ни о чем не тревожилась, включая собственную репутацию, и неприятно поразила сельского сторожа чересчур откровенным танцем.