— Наверное, горничные спят. Должны бы уж открыть! Видно, не зря папа говорит — знаете, у него ведь бессонница, — так вот, он говорит, когда не выспится: «Хотел бы я спать, как горничная!»

Никто не подавал признаков жизни, кроме собаки. Лай раздавался то из передней, то из патио — пес носился по дому за камнями ударов, прорезавшими тишину.

— Странно! — говорила она, не отходя от двери, и тишина душила ее. — Они, конечно, снят. Постучу погромче.

Тук! — тук-тук! — тук! — тук-тук! — тук!

— Ну, сейчас выйдут. Не слышали просто.

— Пока что соседи выходят! — сказал Кара де Анхель. В тумане ничего не было видно, но ясно слышалось хлопанье дверей.

— Вы не устали, правда?

— Ничего, стучите! Подождем минутку, сейчас выйдут! Камила считала в уме, чтобы быстрей шло время: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать три… двадцать три… двадцать четыре и два-дцать — пять…

— Не идут!

…двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, тридцать… тридцать один, тридцать два, тридцать три… тридцать три, тридцать четыре… тридцать — пять — она боялась дойти до пятидесяти, — тридцать шесть… тридцать семь… тридцать восемь…

И вдруг, неизвестно почему, она поняла, что он сказал ей правду про дядю Хуана. Задохнувшись, она отчаянно заколотила в дверь. Тук — тук — тук — тук! Она не выпускала молотка. Туктуктуктуктуктук! Не может быть!.. Тук — тук — тук — тук — тук — туктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктук!

Ответ все тот же — непрерывный лай. Что же она им сделала, почему не открывают? Постучала еще. С каждым ударом возвращалась надежда. Что ж с ней будет, если они не откроют? От одной этой мысли она цепенела. Она стучала, стучала. Стучала ожесточенно, словно била молотком по голове злого врага. Немеют ноги, горько во рту, язык как тряпка, и зубы щекочет страх.

Скрипнуло окно, послышались голоса. Все потеплело. Идут, слава тебе, господи! Поскорей бы уйти от этого человека, у него глаза такие черные и светятся нехорошо, как у кошки. Он плохой, хоть и красивый, как ангел божий. Мир улицы и мир дома, разделенные дверью, соприкоснулись, словно темные звезды. В доме можно есть хлеб тайком от всех — сладок хлеб, вкушаемый взаперти! Дом учит мудрости, он безопасен, устойчив, он — как семейная фотография: папа при галстуке, мама в драгоценностях, у детей смочены волосы дорогим одеколоном. А на улице все зыбко, опасно, рискованно, обманчиво, как в зеркале. Улица — общественная прачечная, где перемывают грязное чужое белье.