– Он ходит, – шепчу я. У меня пропал голос. Будто что-то порвалось в горле. К тому же я разучился дышать, хватаю ртом воздух, глотаю его и никак не могу надышаться.
Меня успокаивают, гладят по голове.
– Эти ее тряпки! – говорит Паша. – Она целый день с ними возится. Кукол делает и всяких там чучел. Двигает их, разговаривает. Бывает, аж жутко становится.
– Он шевелился, – голос мой звучит так, словно я говорю через тонкую трубку или замочную скважину.
Лиза выносит из сарая Человечка. То, что от него осталось.
Лиза выносит из сарая Человечка. То, что от него осталось.
Головы нет. Моя рубашка, спортивные штаны. Оля и в самом деле сшила их между собой. Вижу тонкие аккуратные стежки. И как это я проглядел? Когда она успела это сделать? Где-то еще должны быть нити, за которые она тянула, забравшись, видимо, на крышу.
Это был просто розыгрыш! Но легче мне не становится.
Потому что та бледная маска, что когда-то я видел на деде, то, что привиделось мне на этом чертовом мешке… Теперь я вижу ее на лице Лизы. Кто-то чужой вместо нее слабо улыбается мне, словно знает что-то грустное и необратимое.
Снова начинаю плакать.
– Ты только бабушке не рассказывай. Паша сам с ней разберется.
Лиза боится, что из-за этой истории у Паши будут проблемы. Может быть, ему запретят приходить к нам. Она накидывает мне на плечи рубашку, от которой оторвала уже штаны и перчатки. Сбрасываю ее. Она холодная и липкая, к тому же воняет чем-то.
* * *
Рубашку я больше носить не могу. Несмотря на то что бабушка ее постирала, от одного прикосновения к ней, от одного ее вида, от одного не запаха даже, а предчувствия запаха мне становится не по себе.
Бросил ее в пакет, а пакет спрятал на дно рюкзака. Но все равно чувствую ее, а ночами слышу, как что-то там шевелится и шелестит целлофаном.
Но почему-то думаю о кроликах.
Паша говорит, что Олю наказали, что ее держат дома и что он отнял у нее всех кукол. Он врет. Он боится сестру и никогда бы не решился на такое.
Представляю Олю. У окна. Глаза чернющие. В этой ее шляпе с куриными перьями. Шьет.
* * *
Всю следующую неделю идет дождь. Не выхожу из дома, словно бы тоже наказан. Смотрю в окно. Иногда я сплю даже днем, и мне снятся фигуры из полотенец и тряпок в коридорах Желтого дома. У них белые лица, такие, как теперь у Лизы. Они тоскливо ходят из комнаты в комнату или смотрят в окна. Совсем как я.
Потом приезжает отец. Дожди так и не кончились. Вдалеке грохочет. Сверкают молнии. Лиза одна. Паши почему-то нет.
Сижу в комнате. Вещи уже собрал. Вдруг замечаю за окном лицо. Синеватое, вытянутое, края шляпы обвисли, перьев нет – только ярким пятном горит ветка рябины.
– Открой, – шепчет Оля.
Немного колеблюсь, но все же открываю, и дождь врывается в комнату.
– Отдай мне бинт, – говорит она. Потом, немного подождав, добавляет: – Пожалуйста.
И улыбается. Жалко так. Умоляюще.
– Бинт? – спрашиваю.
Злюсь ли я на нее? Наверное, нет.
– Я его в рубашку положила.
– Нет у меня бинта.
Пытаюсь вспомнить, где же он. В рубашке точно не было.
– Я тебе заплачу. Вот, – она кладет на подоконник ворох мокрых купюр. – Тут пятьдесят восемь рублей. Это все, что у меня есть.
Качаю головой.
– Я бы и так отдал. Но он делся куда-то. Может быть, в сарае остался?
Вода течет по ее лицу, и кажется, что она плачет.
– Отдай тогда рубашку.
Где-то в полях прокатился гром.
– Хорошо, – говорю я.
Подхожу к рюкзаку, но открыть не успеваю.
– Это еще что! – слышу голос Лизы. – А ну иди сюда!
Оля исчезла, и только занавеска колышется так, словно хочет броситься на нас. На подоконнике осталась пара монет.
Оля исчезла, и только занавеска колышется так, словно хочет броситься на нас. На подоконнике осталась пара монет.
Сестра подбегает, выглядывает:
– Иди сюда, гадина!
В комнату входит отец.
– Что случилось?
– Ничего, – говорю я.
– Ребята балуются. – Лиза отбрасывает с лица намокший локон и смахивает монеты на улицу.
Мы идем пить чай, а я украдкой смотрю в окно, но там ее нет. Деревья плещут болотного цвета листвой. Вдалеке грохочет. Свет мы не включаем, потому что бабушка боится шаровой молнии. В полумраке лица у всех такие, будто нарисованы простым карандашом.
После чая бегаем от дома к машине, от машины к дому – носим под дождем сумки. Я оглядываюсь: иногда мне кажется, что я вижу Олю среди кустов, но всегда выходит, что это просто ветка или тень.
Мне грустно. Сам не знаю отчего.
Лиза сидит на переднем сиденье рядом с папой. Я – на заднем. Гляжу в окно. И только мы отъезжаем от дома, замечаю Олю. Шляпа, темное платье – все размыто, как на картине, к которой подошел слишком близко, а мне очень хочется еще хоть раз посмотреть ей в глаза.
Она несмело машет рукой.
Наверное, нужно было помахать ей в ответ.
Проезжаем мимо Желтого дома. Быть может, из-за мокрых стен, которые из желтых превратились в темно-оранжевые, я думаю о той тыкве в сарае. О червях, что копошились в ней. И, кажется, понимаю что-то о бинтах, об этой больнице и о тех, кто ходит по ее коридорам.
Понимаю, но не могу объяснить словами.
* * *
Пока мы были в деревне, родители переехали в зал, а спальню отдали Лизе. Она очень рада – прыгает на кровати, носится по комнате так, что ей даже становится плохо. Она ложится отдохнуть, а родители дают ей лекарство.
Я остаюсь один в нашей старой комнате. На стенах бледные следы от Лизиных плакатов, на книжных полках пусто. В большом коричневом шкафу теперь столько места, что я, наверное, мог бы там жить.
Наша двухъярусная кровать. Я всегда спал наверху. Представлял себя капитаном, а сестру – матросом в трюме, воображал себе разные приключения. Когда ночью становилось страшно, я звал Лизу, свешивал руку. Она брала мою ладонь и держала ее, пока я не засыпал.
Родители смеются. Смеется и Лиза. А я не смеюсь. Разбираю вещи.
Рубашка в пакете на самом дне рюкзака. Вижу бинт, торчащий из нее. Как же так вышло? Его не было – это точно. К тому же бабушка стирала рубашку, разве могла она проглядеть такое?
Касаюсь бинта. Странное чувство, словно бы трогаю что-то живое. А ведь это просто бинт, местами желтый, местами бурый, с потрепанными краями. Прячу его в стол, туда, где лежат старые краски и пластилин. Наверное, стоит выбросить его, но вспоминаю об Оле, о том, какой жалкий был у нее вид.
Может быть, в следующем году, когда мы поедем к бабушке, отдам эту гадость ей.
Рубашка противная на ощупь и, кажется, все еще влажная. От нее идет тонкий, едва различимый запах, ставший уже знакомым. Запах летнего дня в поле, запах пота, запах сарая.
Швыряю ее в шкаф.
Просыпаюсь ночью. Кажется, в комнате кто-то есть. Чуть приподнимаю голову и тайком осматриваюсь. Никого.
Просыпаюсь ночью. Кажется, в комнате кто-то есть. Чуть приподнимаю голову и тайком осматриваюсь.
Никого.
Вот только тени у стола уж больно темные, и вглядываться в них совсем не хочется.
– Лиза, – зову я тихо и опускаю руку, в щель между стеной и кроватью.
Никто не отвечает. Никто не сжимает мою ладонь. Чуть прислоняю щеку к стене, так чтобы увидеть сестру.
Ее нет.
Пустая кровать.
Чудовища, призраки – что бы ни таилось в темноте, разве может оно сравниться с этой пустотой?
Укрываюсь одеялом с головой и лежу так, пока наконец не засыпаю.
* * *
Лиза выкрасила волосы синим, громко слушает музыку в комнате, а на двери появилась табличка: «Не входить!»
И череп с костями.
Она мне больше не рада.
Иногда я заглядываю к ней тайком, но она всегда замечает.
– Иди к себе! – говорит она. – Не мешай!
К себе? Раньше почти все в комнате было Лизино, а теперь?
Теперь все там принадлежит
Он пришел через несколько дней после нашего возвращения.
Меня разбудил шум.
Что-то стучало в дверцу шкафа. Я понял, что давно уже слышу этот звук, только не обращаю на него внимания. Кажется, он был частью сна, где я долго и упорно стучал в какую-то дверь, а меня не пускали.
В шкафу что-то упало. Влажный такой шлепок.
Я чуть приподнялся в кровати. Шторы раскрыты, за окном мутный, сочащийся непонятно откуда свет да ребра соседних девятиэтажек.
Шкаф в этом свете казался чем-то зловещим. Не большой деревянный ящик, а дверь. Проход. И кто-то хотел выйти оттуда.
Шкаф в этом свете казался чем-то зловещим. Не большой деревянный ящик, а дверь.
Проход.