Особое почтение внушала народу Изабелла. Как в Маргарите Австрийской и Марии Венгерской, народ видел в ней «настоящую принцессу королевской крови», прямую и законную преемницу Карла V и бургундских герцогов. Законная наследница и верховная повелительница страны, она, как говорили, прибыла сюда, чтобы жить и умереть вместе с народом. Ее приезд снова оживил чувство преданности законному государю, которое по-видимому коренилось достаточно глубоко, если оно пережило даже Филиппа II.

Эрцгерцогиня Изабелла (с картины Рубенса)

Путешествие Изабеллы от Люксембурга до Брюсселя сопровождалось непрерывными восторженными приветствиями. Густая толпа теснилась на усеянных зеленью и цветами улицах, приветствуя инфанту. Старались прикоснуться к ее карете и к ее лошадям. Старики плакали от умиления при ее проезде[591]. Столица в которую она вступила 5 сентября 1599 г., устроила ей прием, достойный прошлых времен. Целых 3 дня продолжались представления на открытом воздухе, праздничные иллюминации, фейерверки в городе, украшенном триумфальными арками и увешанном коврами. Из всех фламандских и валлонских провинций явились толпы любопытных, жаждущих увидеть торжественное зрелище. Те, кому удалось ближе увидеть лицо инфанты, поражены были запечатленным на нем выражением величия и доброты. Торжественный церемониал и окружавшая ее пышность, неслыханная роскошь ее одежд производили сильное впечатление на воображение народа, у которого вместе с кальвинизмом исчезла и республиканская простота. О восхищением рассказывали друг другу, что одни только драгоценные камни, украшавшие седло ее лошади, стоили 200 тыс. флоринов, и в этом баснословном богатстве хотели видеть залог новой эры благосостояния.

Изабелла родилась 12 августа того самого 1566 г., когда начался период гражданских и религиозных смут, которому, как полагали, она призвала была положить конец. Она была любимицей Филиппа II. Для нее в частности хранил он в своей душе чувства отцовской нежности, которые так отличали его как частного человека от повелителя. Его заветнейшим желанием было сделать ее германской императрицей или королевой Франции. Он посвящал ее в свои планы, и от него она унаследовала ту неутомимую энергию в работе, благодаря которой она до последних дней своей омраченной болезнями старости часто до 4 часов утра просиживала за письменным столом. Благодаря своему воспитанию она усвоила себе чисто испанский и чисто католический склад мышления. Однако, несмотря на надменность и важность ее манеры обращения и несмотря на ее суровое молитвенное рвение, являвшееся следствием ее мистически окрашенного благочестия, она обладала от природы веселым и приветливым нравом; это придавало ей совершенно особую прелесть, и этим несомненно объясняется популярность, приобретенная ею в той самой Бельгии, для которой она все же до конца своих дней всегда оставалась чужой. Чувство достоинства и нравственная чистота, любовь и преданность, неустанно проявлявшиеся ею по отношению к ее мужу, постоянной советницей которого она была и перед которым она во всех важнейших случаях скромно старалась стушеваться, снискали ей уважение не только ее подданных, но и всей Европы. Ей удалось сделать брюссельский двор особенным, не похожим на другие европейские дворы: отчужденность, создававшаяся королевской пышностью церемоний, строгостью этикета и почти монашеской суровостью нравов, смягчалась добротой очаровательной повелительницы, которая в своих внутренних покоях обращалась как мать со своими придворными дамами и во время войны собирала их вокруг себя щипать корпию[592].