II

Филипп II так торопился закончить мирные переговоры с Францией потому, что он хотел употребить свои последние дни на улажение вопроса о Нидерландах. В течение четверти века они были его кошмаром, и теперь, когда он был на пороге смерти, он буквально горел желанием восстановить мир в своих отдаленных владениях, прежде чем передать их в наследство своему сыну. Но все те попытки, к каким он прибегал, одна за другой кончались крахом. Его уступки не достигали никаких результатов, точно так же как его армии не удавалось перейти через границы враждебной страны. Пламя пожара, разожженного еретиками в его собственных землях, полыхало все с той же силой, несмотря на огромные средства, потраченные им, чтобы его потушить. С предсмертной тоской следил он за приближением момента, когда он, католический король, должен будет признать себя побежденным реформацией, когда он, абсолютный монарх, должен будет сложить оружие перед республикой, когда он, самый могущественный повелитель во всем христианском мире, погибнет на радость врагам Испании и католической церкви.

Он уже давно подумывал о последнем спасительном средстве. Он знал, что его отец в свое время собирался отделить Нидерланды от остальной монархии, предназначая их в приданое одной из своих дочерей, которая должна была выйти замуж за герцога Орлеанского либо за герцога Савойского[572]. Впрочем, император никогда серьезно не задумывался над этими планами, намечавшимися во время долголетней борьбы между австрийской и французской династиями, так как он был глубоко убежден в важном значении 17 провинций для сохранения его гегемонии в Европе. Эти планы всплыли опять, правда, при совершенно изменившихся условиях, в первые же годы после того, как вспыхнуло восстание в Голландии и Зеландии. Некоторые королевские советники полагали, что беспорядки сами собой прекратятся, если Филипп II согласится восстановить независимость Нидерландов и назначит им государем принца королевского дома, который женится до этого на инфанте. К этому плану, намеченному еще в 1573 г.[573], опять обратился в следующем году Рекезене[574], а в 1586 г. дон Хуан Оунига предложил формально провести его в жизнь в пользу Изабеллы, старшей дочери короля[575].

Если бы этот шаг был сделан с самого начала, он, пожалуй, достиг бы своей цели. Восстановление Бургундского государства удовлетворило бы чаяния народа, и католическое большинство несомненно сплотилось бы вокруг государя который вернул бы ему независимость и избавил его от испанской тирании. Это очень осложнило бы положение принца Оранского и кальвинистов и, пожалуй, даже нанесло бы им непоправимый удар. Но, как всегда, Филипп II не мог решиться действовать в нужный момент. Точно так же как он слишком поздно согласился дать общую амнистию, точно так же как он слишком поздно отменил десятипроцентный налог и слишком поздно издал Вечный эдикт, так он теперь слишком поздно решил превратить Нидерланды в самостоятельное государство. Как мог он думать, что протестанты северных провинций, гордые своими победами и объединившиеся вокруг ими самими избранного правительства, согласятся признать католического государя, которого он им укажет? Но даже законопослушные провинции не хотели теперь отделяться от Испании, несмотря на все свои антипатии к ней. Вернувшись опять к католицизму, бельгийцы видели теперь в своих северных кальвинистских соотечественниках чужеземцев или, вернее, даже врагов. Наполовину разоренные, они чувствовали, что бессильны защитить от них свою землю и свою веру, и бросились теперь под защиту испанского короля. Когда они в 1598 г. узнали, что Филипп II передал Нидерланды эрцгерцогу Альберту и его жене Изабелле, это известие вызвало у них лишь самые тяжелые предчувствия[576].