В 1970–1980-е годы в исследованиях сталинизма на Западе произошла историографическая революция. Молодое поколение историков, на становление взглядов которых огромное влияние оказала война во Вьетнаме, начало ревизию идей «тоталитарной школы». Точкой отсчета для «ревизионистов» стал здравый смысл, который не позволял принять идею о возможности абсолютного (тотального) контроля власти над обществом. Одной из главных вдохновительниц «ревизионистов» стала историк австралийского происхождения Шейла Фитцпатрик. На рубеже 1960–1970-х годов она опубликовала работы о выдвижении рабочих на руководящие должности в годы первых пятилеток, в которых показала, что режим применял не только репрессии, но и «позитивные программы» (affirmative action), и что определенные группы населения сознательно и в своих собственных интересах поддерживали режим. В отличие от советологов «тоталитарной школы», которые не работали в архивах в СССР[1371], «ревизионисты» получили доступ к архивным документам[1372].

«Ревизионисты» не были монолитной группой, отличаясь по политическим взглядам, тематике и методам исследования, но их главным совокупным вкладом в изучение сталинизма было открытие общества, которое, вопреки теоретическим построениям советологов «тоталитарной школы» и советской ура-историографии, жило своей и, как оказалось, очень активной жизнью. Участие общества в сталинизме было разного свойства – поддержка, отторжение, приспособление, сопротивление, подчинение и многое другое. В наши дни историки нового поколения критикуют «ревизионистов» за то, что они не создали стройной концепции сталинизма. Однако богатство социальной жизни, которое показали исследования «ревизионистов», концептуально изменило наше представление о сталинизме – из идеологического и политического феномена он превратился в феномен социальный[1373].

Архивная революция в России конца 1980-х – начала 1990-х годов открыла для историков доступ к залежам документов и привела к расцвету исследований по проблемам сталинизма[1374]. Именно в это время российские историки, значительную часть которых представляло молодое поколение, к которому принадлежала и я, выступили против тотально-позитивного («с отдельными и временными трудностями») образа истории 1930-х годов, господствовавшего в официальной советской историографии[1375]. Новые российские работы о сталинизме имели главным образом обличительный характер и концентрировались на темах, бывших под запретом в советской историографии, основными из которых стали массовый голод и репрессии. Концептуальное понимание сталинизма российскими историками не только как политического и идеологического, но и социального явления было созвучно изысканиям западных «ревизионистов». Однако в силу длительного засилья в советской историографии положительного образа сталинского правления и глубокой национальной травмы, нанесенной сталинскими репрессиями поколениям советских людей, российским исследователям периода архивной революции было труднее, чем западным, признать существование в сталинизме, наряду с репрессиями, прагматизма и положительных социальных программ. Тезис о социальной поддержке и рациональной заинтересованности определенной части общества в реформах сталинского руководства, который был одним из центральных в ревизионистской историографии на Западе, не нашел значительного развития в российских исследованиях сталинизма периода архивной революции[1376].