Немцы давно перестали быть однородным социумом; в новых условиях массовой иммиграции этот социум становится все более разнородным. При новом изобретении нации в сфере истории нужно учитывать, что существует не одна история (длинная или короткая), а множество историй. Зачастую страницы немецкой истории из-за ее европейских взаимосвязей не могут протиснуться сквозь игольное ушко нации. Ретроспективной национализацией занимались мифотворцы XVIII и XIX веков (не говоря уж о мифотворцах Третьего рейха). Немецкая история не коротка, она действительно – долгая, но при этом не единая, а разная. Если XIX и ХХ века формировали нашу национальную историю, то Средневековье, раннее Новое время и эпоха Просвещения сформировали нашу региональную и европейскую историю. У немцев есть все основания убедиться в наличии у себя множественной идентичности и, соответственно, разных уровней исторического сознания.

История в памяти становится в условиях нового историзма все более фрагментированной и сложной. Перед лицом возрастающей фрагментированности самого общества это оказывается даже положительным фактором. Политики любят делать акцент на интегрирующей функции истории. Они надеются, что активизация исторического сознания (как это было в случае с успешной выставкой, посвященной Гогенштауфенам) позволит нам «вновь обрести и упрочить нашу историческую идентичность». Историки, напротив, делают акцент на когнитивной дифференциации. По их мнению, «историческая идентичность может быть обретена только посредством формирования исторического сознания, признающего различие эпох»[579]. Между желанием единства и сознанием дифференцированности стоит такая работа над историей, которая будет стремиться к пониманию прошлого, ставшего для нас чужим. Наше отношение к истории находится в неразрешимом напряжении между идентификацией и дистанцированностью. Именно это делает отношение к истории продуктивным.