В то время как Хабермас ратовал за аскезу по отношению к национальной идентичности, в университетах также распалась связь между нацией и историей. Федеральный президент Вальтер Шеель, выступая в 1976 году на открытии съезда историков, предупреждал: «Нам грозит опасность стать страной без истории». За шесть лет до этого выступления Райнхарт Козеллек констатировал радикальную «деисторизацию наших социальных и гуманитарных наук», а также полный разрыв между исторической наукой и общественностью: «Бесконечная множественность в пространстве и времени объектов исторического познания привела к утрате его существовавшего ранее образовательно-просветительского значения для исторического понимания мира»[565]. В начале 1970-х годов Томас Ниппеди также писал: «Времена, когда история выполняла определенную миссию в рамках сложившейся традиции или крупных политических движений вроде национального или либерального, закончились по крайней мере с двумя мировыми войнами»[566]. По мнению Фридриха Майнеке, утрата историей своей общественной значимости произошла даже до Первой мировой войны. Еще в 1908 году он сетовал: «Нация не прислушивается к нашим историческим исследованиям, они больше не поддерживаются всеобщим участием»[567]. Ниппеди и Майнеке ориентировались на ситуацию XIX века, которую можно назвать «старым историзмом». Он характеризовался взаимодействием исторической науки с национально-политическими движениями; профессиональная историография и формирование нации взаимно поддерживали друг друга. Западногерманская историческая наука вышла из этого тесного альянса после столь очевидного злоупотребления им со стороны национал-социалистов. Поэтому историки скептично отнеслись к политическим инициативам Гельмута Коля по созданию обоих исторических музеев в 1980-х годах. ФРГ не хотела отставать от ГДР. Впрочем, возможность сформировать на научной основе новое историческое сознание, спонсируемое государством, казалась весьма сомнительной[568]. Однако, отказываясь от альянса истории и политики, историческая наука отказывалась одновременно и от своей образовательно-просветительской функции.

Перед лицом этой растущей исторической анемии Хубер Глазер указал в 1978 году на оглушительный успех двух больших культурно-исторических выставок. В их успехе у массовой публики отразилось, по его мнению, «не что иное, как потребность встречи с историей» и ожидание, что «выставка в большей мере, нежели музей откроет внутренние взаимосвязи, исторический смысл событий». Глазер продолжает: «Потребность в подобном знании возрастает тем сильнее, чем больше сокращается естественное присутствие прошлого в окружающей нас современности». Культурно-исторические выставки служат для Глазера – в полном соответствии с компенсаторными функциями теории модернизации – «симптомами всеобщего желания не утратить в живом, ускоряющемся процессе социальных перемен связь с прошлым, с его многослойным наследием, чтобы сохранить остатки исторической идентичности». Следующая фраза заслуживает особого внимания: «То обстоятельство, что эта тенденция стала политически актуальной именно в 1960-е годы и в начале 1970-х годов, вовсе не случайно; никогда прежде, даже во время Второй мировой войны, не изменялись столь радикально природное и культурное окружение, ландшафты, деревня и город, как в эти годы»[569].