Между тем на сцену выскочил Черединский, приветствуемый хоровым женским стоном. Это был высокий, тощий до субтильности вечный мальчик, которому можно было дать и восемнадцать, и тридцать; на нем не было ничего, кроме ярко-алых шелковых обтягивающих трусов. Обвиваясь вокруг стальной колонны, как стриптизерша вокруг шеста, он принялся громко, с придыханием и подвывом, читать пятистопные ямбы, содержания которых Громов не уловил. Все держалось на эллипсисах, якобы задышливых, торопящихся — в Москве года четыре назад установилась такая мода: писали полуфразами, обрывками — сказать давно было нечего, но имитировался надрыв. Черединский закидывал голову, приседал, встряхивал светлыми кудрями:

— Люблю с утра — откинув одеяло —

Как в первый раз — не знаю, не скажу —

Нет, никогда — когда бы ты сияла —

Когда бы я — откинув паранджу —

Люблю сейчас — но смерть уже так скоро —

А мне всего — но может быть, уже —

Последний звук — из ангельского хора —

Сними, сними — но лучше в парандже…

— А?!— шептал Лузгин. — Если бы глазами, то, может быть, ерунда, но согласись, что в таком виде…

— Сильно, — сказал Громов.

— Чего «сильно», чего «сильно»?! Ты небось думаешь — в армию бы его, в окоп, к моим ребятам?! Фельдфебеля, бля, в Вольтеры! Солдафон хренов.