Каковы бы ни были источники вдохновения для императрицы, очень важно подчеркнуть, что создание частной собственности в России не являлось проявлением либерального мышления, поскольку в XVIII веке (так же как, впрочем, и в XIX) идея частной собственности представляла собой «общее достояние» и либералов, и консерваторов. Собственность могла быть истолкована и как наследственная привилегия, и как естественное право; она представлялась как проистекающая из монаршей власти и как результат контракта между членами общества. Взгляд Екатерины на собственность и свободу был весьма близок к идеям Мёзера, который сумел связать гражданские свободы с государством. В рамках этой доктрины, как показал Леонард Кригер, «монархическое государство было <…> источником свободы и порядка» [Krieger 1957: 80]. В России XVIII века «свобода и собственность» оказывались неотделимы от власти монарха[544].

«Нету возможности понять права собственности без вольности» [Екатерина II 2010: 232][545], – писала в записке «О собственности» Екатерина Великая, самодержец страны, миллионы жителей которой были привязаны или к земле, или к своим владельцам и, соответственно, лишены обеих составляющих этой формулы. Несомненно, реформы собственности составляли часть екатерининского проекта «дарования свобод»: подтверждая свободу дворян от службы, Екатерина очищала право собственности от условий и обязательств[546]. Однако укрепление частной собственности неизбежно усиливало крепостное право. В XIX веке историк Иван Беляев писал, что упразднение дворянской службы разрушило пирамидальную структуру, которая поддерживала патримониальную систему собственности[547]. С уничтожением обусловленной служением собственности на землю государство потеряло право претендовать на верховное право собственности, тем самым позволив окончательно превратить крестьян в имущество владельцев [Каменский 1998: 170].

Екатерининские реформы приноровили российские законы к европейским нормам, которые, в свою очередь, основывались на римском праве. В сущности, Екатерина романизировала русскую правовую систему, что предполагало прежде всего стандартизацию и упрощение (римское право ценилось за элегантность и простоту [Getzler 1998: 82]). Попытки Екатерины европеизировать русское законодательство неоднократно анализировались историками. Многие утверждали, что введение абсолютных и исключительных прав собственности примитивизировало сложные отношения между государством, дворянами и крестьянами[548]. Как показала Валери Кивельсон, многослойная система отношений, связанных с землей, в XVII веке допускала, что и крестьяне, и землевладельцы одновременно могли считаться собственниками одного и того же куска земли: «Владение землей не воспринималось как единственное, неоспоримое, необремененное личное право». В представлении крестьян, существовало множество совместимых и пересекающихся «степеней владения». По словам Кивельсон, описывая свои права на пашни и пастбища, крестьяне использовали то же самое слово «иметь», обозначавшее владение и контроль, что и владельцы земли [Kivelson 2006: 84–85]. В этом смысле введение термина «собственность», которая была поставлена выше, чем просто владение (т. е. факт физического обладания вещью), установило иерархию собственнических отношений, в которой дворяне-землевладельцы были наверху, а крестьяне – на дне. Эта иерархия, несомненно, усиливала власть крепостничества. Таким образом, свобода собственности, данная дворянам, закрепила несвободу остальных. Конечно, Россия не была в этом смысле уникальна: введение частной собственности в отношении земли обычно сопровождалось упрощением правил, стандартизацией практик, устранением устного права и другими мерами не в пользу «слабых»[549].