Другой пример. При разборе былины об Иване Гостином сыне мы представили три рассказа: два из Магабгараты и один из числа тюркских песен буддийской редакции. Что же? С которыми из них имеет больше сходства эта былина? Больше всего с последним, которого форма позднее и где все детали относятся к номадной жизни; менее предыдущего, но всё ещё значительное сходство с тем, который является в определённых формах древнеиндийской жизни (рассказ о беге двух сестёр, Кадру и Винаты); и наконец, всего менее с тем рассказом, который, по всему видно, старше этого последнего, едва тронут подробностями собственно индийской жизни, и явно стоит в близком соприкосновении с временами доиндийских, общеарийских сказаний. А именно с этими последними наша былина должна бы иметь всего более сходства, происходи она прямо из элементов общеарийских.

Ещё пример. Основные мотивы былин о Потоке восходят, без сомнения, до глубокой древности и поэтому должны были бы совершенно сходиться с подобными же древнейшими мотивами этого рассказа у других древнейших народов. Однако же первая половина сказаний о Потоке, при всём сходстве с индийской обработкой того же мотива (брахман Руру и воскрешённая, посредством его самопожертвования, жена), а также с обработкой греческой (Орфей и воскрешённая, его самопожертвованием, жена его, Эвридика), — всё-таки заключает, сверх того, ещё много такого развития, которого нет ни в индийской, ни в греческой редакции. А что такое это новое, туда ещё прибавившееся, откуда оно взялось и где образовалось, мы узнаём из второй половины сказаний о Потоке, которая, без сомнения, во сто раз уже ближе к рассказу о тибетско-монгольском Гессер-Хане, чем первая половина к рассказам об индийском Руру и греческом Орфее. Нельзя сомневаться, что есть монгольские и тюркские обработки первого мотива, с которыми первая половина имеет столько же ближайшего сходства, как вторая с "Гессер-Ханом". Монголо-тюркский элемент проникает её всю такими подробностями, которых не могло быть не только в древнейших общеарийских, но и в индийских и греческих мотивах. Олицетворение женского злого начала под видом лебеди, погребение мужа с женой и конём, воскрешение посредством мёртвой и живой воды и т. д. — это мотивы, неизвестные легенде индийской и греческой, а тем менее возможные первоначальному арийскому мотиву, который есть в сущности не что иное, как мифологическая легенда о погребении зерна в землю и вырастании его потом из земли к новой жизни. Наша былина есть чисто среднеазиатское развитие древнеарийского малосложного мотива.