одним из путей к обожению служит и истинный брак, который, будучи уже некоторым соединением двух в одно, призван вести любящих к реальному восполнению друг друга до целостного человека, «раскрытию в любимом образа Божия», утверждению его в вечности[1279].
одним из путей к обожению служит и истинный брак, который, будучи уже некоторым соединением двух в одно, призван вести любящих к реальному восполнению друг друга до целостного человека, «раскрытию в любимом образа Божия», утверждению его в вечности[1279].
Вечная Женственность — это «идеальное единство, к которому стремится наш мир ‹…› оно истинно есть как вечный предмет любви Божией, как Его вечное другое»[1280]. При этом сама Вечная Женственность — «живое духовное существо, обладающее всею полнотою сил и действий»[1281]. Таким образом, движение в сторону усреднения пола означает отказ от возможности достигнуть цельности и бессмертия.
На фоне философских исканий символизма и русского космизма, в которые так или иначе была погружена русская литература начала XX века (А. А. Блок, А. Белый, Вяч. И. Иванов и др.), чьи представители все еще участвовали в литературном процессе, создание художественного текста с такой героиней, как Милда, являлось очевидной провокацией: этот женский персонаж несет в себе полный отказ от духовного измерения человеческой природы.
Для Маяковского идеи символизма, в том числе соловьевство, имели большое значение[1282]. Проблема любви — центральная для его творчества и жизни. Письмо-дневник, созданное им во время расставания с Л. Брик и написания поэмы «Про это» (1923), прямо показывает, какое значение он придавал этому чувству. Это письмо-дневник демонстрирует схожие с миросозерцанием В. Соловьева «мысле-чувства», «пропущенные» через новую эпоху: «Исчерпывает ли для меня любовь все? Все, но только иначе. Любовь — это жизнь, это главное. От нее разворачиваются и жизнь, и дела, и все пр<очее>. Любовь — это сердце всего»[1283].
Маяковский пишет сценарий «Позабудь про камин» в 1927 году, уже будучи знаком с пьесой Третьякова, так как в марте 1927 года в журнале «Новый Леф» (редактором которого был Маяковский) публикуются сцены из второй редакции пьесы. Третьяков активно боролся за постановку «Хочу ребенка!», но Главрепертком запретил пьесу. Автор неоднократно переделывал ее, позже создав на ее основе киносценарий. Поставить его пьесу стремились лучшие авангардные режиссеры того времени — Вс. Мейерхольд, И. Терентьев. Известна карикатура Б. Ефимова, опубликованная в журнале «Прожектор» (1929. № 5. С. 17), на которой гурману-Мейерхольду повара-драматурги Третьяков, Эрдман, Маяковский и Сельвинский преподносят на тарелочках ребенка в колбе, гроб, клопа — ироничное указание на названия пьес. Неоднократно проходили обсуждения пьесы в Главреперткоме; Эль Лисицкий создал макет декораций; оба режиссера написали подробные постановочные планы, каждый из которых должен был нейтрализовать скандальное содержание пьесы. План Терентьева также был опубликован в «Новом Лефе» (1928, декабрь, редактором журнала в это время уже являлся Третьяков). В 1929 году пьеса переводится на немецкий язык[1284].