Но какова философия этого поколения? Не Бог мертв – это мы уже давно прошли. Может быть, вернее сказать, что Смерть есть Бог. <…> Смерть поджидает все эти хрупкие вещи, как цементный пол ждет падения лампочки. Хрупкая оболочка стекла выпустит со взрывом свою маленькую пустоту, и все кончено. Вот так мы и обучаемся метафизике друг на другe[343].

Но какова философия этого поколения? Не Бог мертв – это мы уже давно прошли. Может быть, вернее сказать, что Смерть есть Бог. <…> Смерть поджидает все эти хрупкие вещи, как цементный пол ждет падения лампочки. Хрупкая оболочка стекла выпустит со взрывом свою маленькую пустоту, и все кончено. Вот так мы и обучаемся метафизике друг на другe[343].

Смертобожие – признание смерти Богом, началом и концом всех вещей. Зачарованность смертью, преклонение перед ней как всемогущей царицей мира.

Даже в христианстве, религии воскресения, такая ежеминутная готовность к смерти может обернуться нигилистическим ожиданием апокалипсиса «здесь и сейчас». И тогда последователи очередного апокалиптика-смертобожца покидают дома, раздают имущество, забирают детей из школы и выходят в открытое поле, ближе к небу… Но вечное царство обретается не отрицанием жизни, а ее утверждением за пределом самой жизни. Бессмертие, на которое уповает вера, все-таки называется бессмертием, а не безжизнием. Бессмертие больше похоже на жизнь, чем на смерть. Поэтому нужно неотступно думать о жизни и желать ее так сильно, чтобы она могла продолжиться и после смерти.

Смертная память – это как бы двойной взгляд на смерть, еще отсюда и уже оттуда. Человек должен знать, что он умрет, и вместе с тем должен верить, что он бессмертен: именно в таком сочетании знания и веры он может достичь наибольшего и наилучшего. Сделать наибольшее, ибо умрет; и сделать наилучшее, ибо не умрет и будет судим по сделанному. Наибольшее наилучшее создается сочетанием этих двух условий: конечности этой жизни и верой в иную жизнь.

Христианство, как известно, резко отрицает карму и цепь перерождений. Будешь вечным приговором судим за то, что сделал в этой краткой жизни: вечный ад или вечный рай. В этом чувствуется какая-то глубокая несправедливость, что вело даже некоторых вполне христианских мыслителей к несогласию, к идее апокатастасиса («все спасутся») или чистилища (есть путь к исправлению и спасению души и после смерти).

Но может быть, это сродни завету: каждый день жить так, как если бы он был последний. Хотя вероятно, что впереди еще много дней, – но надо предельно наполнить каждый. Вот так и христианство говорит: живи свою жизнь, как если бы она была последней и единственной.