Полботинка не ответил. Он продолжал стоять молча и неподвижно.

Что бы это значило? Ведь Полботинка всё время так стремился к морю. То и дело рассуждал о том, как он зароется в морской песок. А теперь… Что это с ним? Словно задремал стоя…

— Тебе плохо? — спросил Муфта.

Полботинка кивнул.

— У меня душа болит, — сказал он.

— Душа? — удивился Моховая Борода.

А Полботинка продолжал:

— Я не достоин вашей дружбы, теперь я окончательно это понял. То, что я хотел вас покинуть, было просто ужасно. Поезжайте, друзья. Пусть одиночество будет мне наказанием!

Муфта и Моховая Борода были потрясены.

— Нет такого проступка, за который можно наказывать одиночеством, — сказал Муфта. — Это берусь утверждать смело, я знаю, что такое одиночество.

— Ты спас нам жизнь, Полботинка, — добавил Моховая Борода, и по его голосу было слышно, что он растроган. — И не для того же, чтобы теперь нас так бессердечно покинуть?

Лицо Полботинка дрогнуло. Он сдерживал слёзы.

— К сожалению, я не подхожу вам, — еле слышно пробормотал он. — Моя вина слишком тяжела, но всё-таки вы не поминайте меня лихом…

— Полботинка, — закричал Муфта, — не говори глупостей! Это я во всём виноват!

— Ты? — поднял голову Полботинка.

— Конечно, я! — продолжал Муфта. — Это же совершенно естественно, что ты счёл меня за волчьего приёмыша. Ты только посмотри, какой я мохнатый. Мохнатый и некрасивый.

— Ну-ну, — пробормотал Моховая Борода. — А мы-то с Полботинком разве писаные красавцы?

Дело принимало совсем нелепый оборот — теперь они оба взахлёб обвиняли каждый себя.

Полботинка робко подошёл к машине.

— Дорогой Муфта, — сказал он, — по мне, так ты мог бы быть чьим угодно приёмышем. Ты благородный и великодушный накситралль, и тем тяжелее мне смотреть тебе в глаза.