Оставалось рискованнейшее: во всем этом пройти в столовую к вешалке, набросить пальто и шапку и дать деру. Выжидая, когда они все зачем-нибудь покинут столовую, я решила обозреть себя во весь рост. В полном параде я взобралась на горбатый высокий сундук, откуда и отразилась целиком в висячем дедовском зеркале. Удивительно, но завивка и платье сообщили моему бесцветному замухрышистому лицу кое-какие краски: щеки порозовели, маленькие серые глаза расширились и сегодня могли сойти за голубые, губы, которые я все это время по рецепту 9–I беспощадно кусала, налились алым, и даже нос не казался таким уж утиным. Тут из столовой до меня донесся обрывок материной фразы:

— Не заметила, мама, я, видите ли, думала, что скоро в ЖАКТ платить по жировкам, и не обратила на эту внимания.

— А нужно обращать, Надя, сейчас глаз да глаз, всего жди.

— Что ж, если вас это обеспокоило, сходим проверим.

Послышался звук отодвигаемых стульев. Следовало хотя бы спрыгнуть с сундука, но я замешкалась, боясь поломать тощие каблучки прюнелек, — и они все, ввалившись в переднюю, так и застали меня взгромоздившейся на сундук, с колбасками у висков и с блистающим животом.

— Меня не проведешь, — сказала бабушка, — завилась! То-то, чую, просклизнула в переднюю, что глиста в унитаз, а паленым от нее так и понесло, будто от утюга горячего! Куда это намылилась, задрыга?

— У нас в школе сегодня вечер танцев, — объяснила я сверху вниз, отчего объяснение вышло нагло-снисходительным. — Могла же я немножко привести себя в порядок, две мужские школы приглашены…

— Это-это-это, — начал канонаду отец, целясь в меня указательным, — но это-это пла-пла…

— Платье! — подхватила мать. — Мое лучшее, синее с блестками, из «американских подарков»! Раз в жизни повезло — и этой на танцульку?!

Возвышаясь над ними в безвыходном своем положении, я ни с того ни с сего вспомнила старый городской слух, что некоторые наши дамы, получив в «американских подарках» шикарные комбинации, украшенные богатыми вышивками и кружевами, отправились в них на концерт, как в вечерних платьях.

Мать откинула на мне подол и взвизгнула:

— Чулки! Она и чулки мои надела! А глядите, как зашила! Петли теперь не поднимешь!

— Кровью будет плакать тот оболтус, который на ней женится! — прорекла бабушка.

— Но кто ей позволил? — продолжала мать. — Кто дал ей право при такой учебе и поведении?

— Право я дала себе сама, — с тою же невольной снисходительностью отвечала я. — У тебя же не допросишься. Чулки в резинку к такому платью никто не носит. А платье ты раз в сто лет надеваешь, да и не молоденькая ты уже для блесток.