«Щипцы» удивительно быстро нагрелись, даже перегрелись. Я распустила косы, поставила зеркальце на высокий подоконник и, вздрагивая, ожидая каждую секунду бабушкиных шлепающих шагов из комнаты, начала завивать мелкими прядками обе стороны головы, разделенной неровным пробором — вплоть до темени, где начинались косички. Я обжигала себе пальцы, палила волосы, то и дело подогревая плоскогубцы, и однако не без гордости думала, что мое изобретение с обмоткой плоскогубочных ручек изолентой оказалось остроумнее, чем принятый в 9–I способ завивки на гвозде: ведь раскаленный гвоздь девам приходилось еще и держать полотенцем за шляпку, а это уменьшало чувствительность пальцев при закрутке. Когда волосы стали мелко и зыбко волнистыми, я подвила, крутыми колбасками подобрала к коже головы вечно торчащие на висках дурацкие хвостики, не убирающиеся в косички, заплела свою тощую двоицу и уложила обычной корзиночкой при помощи все тех же грубых черных заколок с замочками, с завистью вспомнив про бант Александры Ивановны, которым она прикрывала некогда подобное убожество. Но и без того получилось неплохо, достаточно рифлёно, чтобы затушевать даже вопиющую неровность пробора.

Предстояло переодевание. Они все снова сидели в столовой, но мне удалось краем комнаты, жмясь к белой печке и бабушкиному шкафу, проскользнуть в переднюю мимо них и сесть там на сундук. Дверь в переднюю за мной тотчас сердито и плотно прихлопнули: у нас очень боялись постоянного поддува из-под дверей передней. На некоторое время я очутилась в безопасности, спокойно достала пакет и вытащила из него бальный наряд. Прежде всего, там лежали материны светлые фильдекосовые чулки со спущенными и грубо зашитыми мною через край петлями. Я быстро стащила свои темно-коричневые в резиночку и натянула эти, тайком утащенные из материного шкафа. Затем я надела уже свои собственные прюнелевые туфли, специально купленные мне «для гостей», с крохотным каблучком, когда-то бархатисто-черные, но уже выбеленные беганьем по лужам без галош (резиновых на каблучке), полагавшихся к туфлям и не признававшихся мной.

Омерзительные заляпанные чулки в резинку и обтерханные мальчиковые коры я с удовольствием спихнула за сундук. Туда же полетели форменное платье с передником: я надела приготовленное заранее, то есть заблаговременно выкраденное из материного шкафа, темно-синее вечернее платье. Просить его у матери для танцев было бы бессмысленно.

Платье мать получила сразу после войны на работе, когда там распределяли вещи из союзнических «американских подарков». Надела она его только раз, на сорокапятилетие тети Люды Коштан, гноила в шкапу по принципу «чтобы было», и пойти в нем на свой первый вечер мне представлялось вполне допустимым и справедливым. Юбка платья, обтягивая живот и верхнюю часть ног, колоколом расклешивалась под коленями. Шею обхватывал простенький воротничок, под которым, наглухо стягивая узкую щелку разреза, проходила завязка, чуть замусоленная еще тою, неведомой заморской владелицей. Но скромным платье казалось лишь на первый, общий взгляд. В тех местах, где у платьев обычно бывают наружные карманы (по обе стороны живота и ниже, к ляжкам), на юбке переливались два длинных прямоугольника жестких и нашитых вплотную, как рыбья чешуя, круглых блесток, сверкавших синеголубым. Матери тоже уже стукнуло целых сорок пять, блестки ей не очень-то по возрасту, и это давало мне лишнее основание хоть разок напялить ее платье.