— А у тебя еще мандарины есть? — спросила старшая внучка. Я вывернула карманы и показала, что они пустые. Малышка разочарованно прикусила губу, и я поцеловала ее в лоб.

До Сэн был права: внуки действительно росли избалованными. Я делала для них и своих детей все возможное: обновляла наши дома, чтобы они отвечали новым стандартам, покупала трехколесные и двухколесные велосипеды, завела в доме телевизор, чтобы они больше знали о стране и мире. В результате мое потомство стало мягкотелым. Дети в наше время хотели легкой жизни. У них не было физической и эмоциональной выносливости их бабки и прабабки. Но я их любила и ради них готова была на все, пусть даже придется продавать морепродукты американским солдатам на перекрестке.

Я уже двадцать три года была вдовой, и все равно считала себя везучей. Я крепко обняла близнецов, и они взвизгнули, но никто не обратил внимания на шум: все следили за перестрелкой на экране.

* * *

На следующий день погружения прошли очень удачно. Я уходила из бультока последней и как раз шла по берегу к дому, когда по прибрежной дороге подъехал, подскакивая на ухабах, мотоцикл. Он остановился. На мотоциклисте была черная кожаная куртка и шлем, который скрывал лицо. За спиной у него сидела Чжун Ли, обхватив парня за талию. Она помахала мне и крикнула:

— Мама! Это я! Я приехала! — Она соскочила с мотоцикла, сбежала по ступеням на берег и помчалась ко мне по берегу. Длинные черные волосы развевались у нее за спиной, короткая блузка трепетала на ветру. Добежав до меня, она поклонилась.

— Я думала, ты приедешь позже, — сказала я. — Автобус…

— Мы взяли мотоцикл напрокат. — Тут ее изначальная вспышка энтузиазма утихла, и Чжун Ли неловко замерла, отчего я сразу встревожилась.

— Мы?

Она взяла меня за руку.

— Пойдем, мама. Я хочу скорее тебе все рассказать. Я так счастлива! — Рука дочери в моей ладони была мягкой и теплой, но голос звучал слишком серьезно, чтобы выражать настоящую радость.

Я не сводила глаз с парня на мотоцикле. Ему не нужно было снимать шлем: я и так знала, кто он такой. Он остановился ровно на том же месте, где много лет назад сидел верхом на новеньком велосипеде и смотрел, чем занимаются на берегу доктор Пак и его команда. Когда я мысленно произнесла его имя — Ё Чхан, — в животе у меня ухнуло, и на секунду в глазах потемнело. Я моргнула несколько раз, пытаясь прогнать тьму. Наверху на дороге Ё Чхан установил откидную подставку, снял шлем, повесил его на одну из ручек руля и стал смотреть, как мы подходим. Когда мы дошли до него, Ё Чхан положил ладони на бедра и низко поклонился. Потом он выпрямился, но не стал тратить время на приветствия или болтовню о мелочах. Вместо этого он сказал: