— Эки великосветские заскоки! Три раза ах! Кто тебя так обстругал?

— Гоод приложил ручку. Кобулеты-с!

Глеб сел ко мне на койку, в ногах, торжественно сложил руки на груди. Любимая поза Наполеона-победителя.

— А что ты, горожанин, ещё умеешь?

— Ассортимент у меня кудрявый. Могу, Антонио, например, наломать шею за дурацкие расспросы… Не вздыхай, дорого не возьму.

— Будьте-нате! На Шипке всё без перемен… — Я поправил подушку, что готовилась спикировать на пол. — Откуда и куда, человече? Из варяг в греки или уже из греков в варяжики?

— Не то и не другое. Но и не из лесу, вестимо.

— Ну да! Знай наших. Долговых! Бери выше! Рио — тире — Житомир, Рио — тире — де — опять же тире — Жанейро, Бомбей, Сингапур и далее везде. Верно?

Глеб с важностью дожа кивнул.

— Счастливчик! Полсвета, видать, объехали?

— За кого вы меня, baby,[1] принимаете? Не в правилах чистокровного джентльмена знаться с какими-то половинками, пусть это и будут половинки земного шара. Aut Caesar, aut nihil. Или всё, или ничего! Весь мир имел счастье видеть меня!

— Или несчастье?

— Будьте in pace[2] Я никогда не оговаривался.

— Счастливчик в квадрате… Садитесь за мемуары. Название, хотя и с чужого пера, я вам дарю. «Из дальних странствий возвратясь». Недурно. А? Пишите своим, извините, варварским почерком, да не спешите. Творите. Человечество ждёт. Не откажете ж ему в любезности? Без промедлений, без дальних слов садитесь сей же час. Нy пожалуйста! Вот, — я дотянулся до кармана своего пиджака, висел на спинке койки, у изголовья, подал Глебу ручку, — вот вам вечное перо. Между прочим, Пушкин писал гусиным. Но всё равно по червонцу платили за каждую строчку стихов. Какова работа, такова и плата. За одну работу гонят с дудками на Колыму, за другую возносят памятники по столицам. Чего вам не хватает для бессмертия? Са-мо-лов-чи-ка![3] Так вон на столе. Там и общая тетрадка. Вроде кто загодя и лавку приставил. Подсаживайтесь и с ходу — в дело!

В строгом молчании Глеб поизучал ручку, прицелился, с каким-то отчаянным артистизмом всадил её на полпера в ножку той самой лавки, на которую я упрашивал его сесть и приняться за записки.

— Разумеется, — согласился он, — опасность в промедлении. Periculum in morа. Кстати, это латынь… Но я смотрю на всё с точки зрения вечности — sub specie aeternitatis — и нахожу весьма уместным отложить на некоторое время свои мемуары ради вашей персоны. Вы беспрецедентно дерзки, сударь. Воленс-ноленс я бросаю вам перчатку!

— Сперва обзаведитесь ею, фанфаронишка. Учитесь! Одним махом семерых убивахом!