Народ прилип к занавескам, пугливики закрылись на крючки. А ну с дурости ворвутся эти чумородные?

Обмякла модисточка. Вцепилась в волосы обеими руками. Молит:

— Ти-ише, лешак, скачи-и… Зу-уб!

— Что зуб?

— Споткнулся об твой казанок и вылетел.

Это был её последний зуб. До этого он жутковато торчал одинцом над нижней дряблой губой. Теперь рот был бескровен, пуст, как сумка козы.

Влетели они в Васькино обиталище, хохочут. Ни на ком сухой нитоньки.

— Ну ты, Васятка, и бегаешь!.. Как машина! Со страху чудок не померла. — И залилась смехом. — Померла не померла, тольке времю провела!

Тут из-под стола вышла Катя. С лёту воткнулась рожками Домке в ногу, вытянулась струной. И со злости, что нету сил сбить ведьму, закричала.

— Ка-ать, — укоряет Василий, — кто ж так гостей встречает? Ну ты чего, моя чýдная ледя?

Катеринка натужно заблеяла, упёрлась ещё сильней и хлопнулась на звонкие коленца.

— Ты глянь, а! — подивилась Домка. — Иленьки ревнует?

— Эт ты сама её спытай, — буркнул Василий. — Иди… Не к сердцу ты ей…

Поскучнела Домка, ушла без последнего зуба.

Покаталась…

Вышла и Катя на крыльцо. Дождь засекал её.

— Ну да ладно тебе, — глухо бормотал под себя Василий в прогале двери. — Нашла к кому ревновать. Иди в дом. Простынешь…

Дождь холодно приклеивал шерсть к коже.

Катя стряхивала с себя воду, не двигалась с места.

— Будет дуться. Айдаюшки к столу. Чего стоять тощаком?