Вот мы и прибыли!

Митя с последними силами опустил меня на койку. Было сам не опрокинулся на меня, еле удержался. Помог лечь, занёс к стенке мою гипсовую корягу.

— Фу-у!.. Какой пост принял, такой пост и сдал…

Он прилип на краю койки, блаженно заобмахивался мокрым от пота воротником рубахи.

— Хор-рошо… Курортные сквознячки по коридору бегают. Весь пот вытягивают… Слизывают…

Зачем-то вдруг Митик наставил ухо. Вслушивается в коридорный сумрак.

— Какие-то звуки… Мух не должно быть. Мухеты не терпят сквозняков. Не то что люди. О! — тыкнул в пролетевшего комара. — Юнкерс полетел! Гудит, как танк!

Он дёрнулся в угол к швабре и ну молотить воздух.

Комару такое неожиданное нападение не понравилось, присел на стену переждать беду.

Митя и по стене бух-бух-бух.

— Буду лудить, пока всех не умолочу! Иначе они тебя без горчицы слопают!

На шум прибежала нянечка.

— Чего гремитя? Мёртвый час! Ты спи, — сощипнула мне на одном глазу веки. — А ты, Митрок, чего прикопался? Иди, перекат-трава! Комар и царю на носу поёт. А тебе и на стене не посиди в мёртвячий час? Иди, мышцастый,[176] и дома углаживай своих породных. А наших не замай!

— Тёть Галь, — покаянно улыбнулся я нянечке, — без обеда что-то не спится. Мне б ложечки три хоть зари коммунизма…[177]

— Это разговор. Только от коммунизмы ты сегодня отдыхай!

Она наклонилась ко мне и заговорила шёпотом:

— Вчера по верхам прошелестело, что сегодня депутатец из самой из Москвы наявится… Так…

— Что, съел?

— Побоялись коммунизму варить. А ну на обед загляне в нашу больничную беспорядицу! И молись депутатику! Велели готовить аж два первых! Гороховый суп и лошадиный плов.[178] Тебе чего несть на перво?

— Музыкальный привет!