Светлячок ворухнулась у меня под рукой.

— Дядь, а зимой у меня была свинка. А почему я хрю-хрю не говорела?

— Наверно, не догадалась…

— Аха! — ликующе взвизгнула она.

Привстав, тихо толкнулась твёрдо сжатыми жаркими губёнками мне в щёку.

Я молчу.

Через секунду, насмелев, толкнулась уже чувствительней.

— Ты что делаешь, Светлячок? — спрашиваю шёпотом.

— Селую! — так же шёпотом отвечает. — Я люблю тебя, дядя…

Слышавший нас Митрофан — прикидывался только, что спал, — с нарочитым восторгом хохотнул:

— Братцы кролики! Как же далече всё у вас заехало! Любоff, поцелуйчики… Что ж ты теперь, Светунчик, думаешь делать?

Сам и ответил:

— Думай не думай, а раз любовью запахло, надо собираться замуж.

— Я взамуж не пойду! — строго отрезала девочка, прячась у меня под локтем. — Не хочу, как мамка… Бабушка её всегда-повсегда ругает!

— Не хочешь быть мамкой, будь папкой, — не отставал Митрофан.

— Не хочу и папкой. Ещё ограбют.

Мы с Митрофаном переглянулись и разом спросили, поражённые:

— Кто-о?

— А бабушка! — захлёбисто зашептала девочка, косясь на дверь, боясь, как бы не услышала её именно бабушка. — Вчера папка принёс получку. Бабушка отобрала у него всё, даже мне на морожено не отставила. Бросила денежки в стол под ключ, а папке сказала: мало принёс, всё равно, что ничего не принёс. Не получал шелестелки, а говоришь — получал. Иди, иди, — и показала, как бабушка в толчки выпроваживала отца из комнаты.

— Значит, — враспал бухнул Митрофан, — замуж тебя на аркане не утащишь? А кем же ты будешь, как вырастешь?