Выбранный Петровым-Водкиным путь — обращение за помощью к меценатам — не случаен, скорее даже закономерен, учитывая обстоятельства жизни его семьи, однако переживал он свое решение очень тяжело. В ожидании поездки в Петербург в его душе спорили противоположные чувства: уязвленная гордость и детская радость от того, что все так хорошо устраивается, что есть настоящая помощь, поддержка. В дальнейшем, уже в Петербурге, и даже еще позднее — в Москве, в нем то и дело поднималось раздражение от сознания своей зависимости, обязательств, необходимости считаться с чужой волей, направляющей его жизнь. Но более прочным было чувство глубокого уважения и благодарности и к Ю. И. Казариной, и особенно к Р. Ф. Мельцеру, перешедшее в глубокую и искреннюю дружбу.

Мельцер в течение тринадцати лет, начиная с первых дней Петрова-Водкина в Петербурге в августе 1895 года и до вступления его в русскую художественную жизнь в 1908 году, как художник и как старший заинтересованный друг играл в его судьбе важнейшую роль воспитателя.

Школа

Петров-Водкин попал в Петербург с абсолютно неустоявшимся художественным вкусом, без определенных художественных критериев. Его равно восхищали и великие произведения мирового и русского искусства и вещи вполне случайные, проходные. Он жадно поглощал все доступные ему художественные впечатления. Поступив в Училище технического рисования барона Штиглица, юноша с азартом и вдохновением, не дожидаясь программных сроков, осваивал материалы по истории мировой художественной культуры в библиотеке и музее. Самоучкой он начал играть на фортепиано, а позднее брал уроки игры на скрипке. Медленнее, чем художественное становление, шло общественное, гражданское развитие молодого Петрова-Водкина. Его равно вдохновляли впечатления самого разного плана: «Несчастные вольнодумцы, томящиеся в Петропавловской крепости» и погибшая здесь «ужасной смертью… невинная… княжна Тараканова» и события противоположной монархической окраски — такие как посещение императорской семьей церемонии открытия музея при Училище или праздник в Петербурге по случаю приезда Фридриха Гаспара Австрийского и т. п.

Училище Штиглица стало первой серьезной профессиональной школой Петрова-Водкина. Из его писем, а также из автобиографической повести «Пространство Эвклида» мы знаем о резком неприятии юным художником культивировавшихся здесь сухости рисунка и монохромного графизма. Уже 16 октября 1895 года он записал в дневнике: «Я жестоко ошибся. Штиглицкой разочаровался. Вот вместо прежней свободной работы в такую рутину, а милых красок совсем не вижу…»^[12] Юноша демонстрирует желание отстоять творческую независимость. Он осознает, что его призвание не художественное ремесло, прикладное или оформительское искусство (в нормах, принятых в Училище), но станковое творчество художника-живописца.