Никто не успел опомниться, как он, подскочив, ткнул застывшим кулаком куда-то в темное лицо Модеста. Тот откачнулся.

Механик крепко обнял Женьку:

— Ну-ну-ну!

— Пашка, Пашка, а как же ее детеныш?

Павлуня поднял голову:

— Беги! Скорей! Зови народ!

Женька бросился было, но механик сказал растерянно:

— Погоди, а он?

Женька оглянулся: Модест сидел в той же позе, привалясь спиной к дереву.

— Ему не к спеху — не родить! — зашипел он, торопясь сбежать от жалобного голоса лошадки.

Когда он пробился к огням совхоза, метель почти утихла. Снег на полях перестал дышать, с дороги унеслись белые космы, оставив на поворотах свежие горы. Прорезалась луна, заиграли звезды.

Женька опомнился, очутившись перед собственным домом. Из последних сил застучал каменным кулаком в калитку. И когда послышались материнские шаги, в изнеможении опустился на заснеженную скамейку.

Пока Настасья Петровна бегала запрягать коня, пока искала мужиков, Женька расслабился, вытянул ноги — отдыхал. Мать подъехала на санях, на которых сидели еще два скотника. Спросила:

— Останешься?

— Поеду. Там наши.

«Наших» встретили в поле. Механик с Павлуней, закинув Модестовы руки себе на плечи, вели обессиленного супруга.

— Скорей! — сказал, задыхаясь, Павлуня. — Плохо Варваре!

Женька соскочил с саней к парням, махнул матери:

— Поезжай!

Они довели Модеста до дома Натальи и сдали его, ослабевшего и бессловесного, красавице Вике.