И ему впервые захотелось, чтобы в разговор втиснулась соседка его, старуха Макарова, — она бы так отбрила!

— Нет, мы, пожалуй, возьмем, — сказал третий, доселе молчавший речник поджарый, с сухим лицом и быстрыми, чуть раскосыми горячими глазами.

Поджарый сказал, а остальные двое замолчали, как-то отодвинулись, отошли, пропуская узкоглазого вперед. «Начальник», — понял Саня, разглядывая тонкий, с горбинкой нос, серые хитрые глаза.

— Берите, — надоело разговаривать мальчишке. Он покосился на соседку.

Старуха Макарова поджимала губки, готовясь к великому крику, на который была она мастерица. И Саня даже пригнулся немного, словно крик этот уже прозвенел в пыльном воздухе.

— Насыпай, — сказал поджарый, но тут решительно протолкнулся вперед квадратный:

— Погоди, Гриша! Мне необходимо выяснить!

— Что тебе выяснять, Иван Михайлович? Это же базар, — с досадой сказал Гриша, но Иван Михайлович уже подступил к прилавку, который оказался едва ли не по грудь ему. Буравя Саню глазами, он начал «выяснять»:

— А ты знаешь, что торговать не положено? Что в твоем возрасте?..

— Уйди ты! — плачуще сказал Саня, и ближние его соседи загудели, стали вытягивать шеи, смотреть недовольно.

И уже кто-то кому-то громко сказал про «нахалов, которые только приценяются, а брать не берут», уже старуха Макарова из-за прилавка подала голос, когда тот, веселый, чубатый, неожиданно спросил Саню:

— Слушай, а родные у тебя есть?

Глаза у него ласковые, какие-то девчоночьи, с длинными ресницами, и весь он, чистый, наглаженный, промытый, был как случайный путешественник на деловой и бестолковой огуречно-ягодной толкучке. Все ему интересно, все занятно, и Саня тоже. «У отца такие же были глаза», — подумал вдруг Саня. Были… А какие стали, он и не знает: некогда ему заглядывать в смутные отцовы очи. Чубатый улыбнулся — улыбка у него хорошая, добрая, и слова вроде бы искренние:

— А звать-то тебя как?

Саня моргнул раз и другой. Вот ему бы, пожалуй, рассказал об отце-матери, только не здесь, не при этих квадратных, которые глядят непреклонно, говорят, словно рубят:

— Ты что, разве купец коломенский? А? Разве тебе тут место? Имеются и другие места для детей!

— Какие еще места? — насторожился Саня.

— Да разные, — тихо ответил поджарый Гриша, и двое его товарищей опять почтительно смолкли, слушая. — Пионерский лагерь, например… Черное море, допустим… Отдых ведь, каникулы, а ты — на базаре, среди торгашей.

Возмущенно заворочались, низко загудели хорошие Санины соседи, и гул этот прорезал женский голосок квадратного Ивана Михайловича: