— Ешь!

И шмякнул перед Саней кусок хлеба.

Саня стиснул ложку, вспомнив вдруг: «Отец!»

А ребята, чтобы не смущать человека, отошли в сторону и, издали наблюдая, как Саня «кушает», осторожно переглядывались и вздыхали.

Накормив гостя, капитан повел его в свою каюту, дал вволю наглядеться на круглые окошки, кожаные койки, дал подышать всласть незнакомым корабельным духом, а потом усадил перед собой за столик, уселся сам, бросил в рот сигарету, а Сане протянул леденец и тихо приказал:

— Выкладывай!

Саня поежился: что выкладывать-то? Вся жизнь его уместилась бы в кулаке. Школа, дом, отец…

— Мама недавно умерла, — сказал он с запинкой. — А батя…

Капитан сам видел «батю» и потому больше не спрашивал, курил, смотрел в иллюминатор, молчал. Потом как бы стал размышлять вслух:

— Значит, что мы имеем? Человек кончил восемь классов… Так? Ага, так… И решил школу бросить… Работу искать… А на работу-то не возьмут — мал, скажут…

— А этот! — вскинулся Саня. — Ну, Коркин? Сколько ему?

— Коркин — другое дело. Он в училище занимается, а тут на практике. Понял?

— Понял… — поднялся Саня. — Пошел я, а?

Они вышли на палубу под темное небо. У воды грустил Шарик. Увидев Саню, закрутился, повизгивая.

— Твой? — спросил Гриша-капитан.

— Моя радость. — Саня поспешил к трапу, но его остановил Иван Михайлович строгим вопросом:

— И куда намерен?

— Слушай, давай к нам! — предложил Володя. — Не пожалеешь! Речники — такой народ!

— Где ему! — за спиной Ивана Михайловича протянул язык Коркин. — У нас, чай, дисциплина.

— Тихо! — приказал капитан, и все замолчали, глядя, как Саня стоит в нерешительности у самого трапа.